Осборн успел получить некоторое представление о том, как она обошлась с Роджером во время его последнего визита. Роджер не жаловался ему и даже не упоминал об этом до вот этого самого утра. Когда Осборн собрался к Гибсонам и стал уговаривать Роджера составить ему компанию, тот пересказал брату кое-что из сказанного тогда миссис Гибсон. Говорил он так, словно его это скорее позабавило, чем раздосадовало, но Осборн понимал, как огорчали его запреты, наложенные на посещения, которые стали величайшей радостью его жизни. Ни один из них не высказал подозрения, которое пришло в голову обоим, – вполне обоснованного подозрения, вытекающего из того факта, что визиты Осборна, будь они ранними или поздними, ни разу еще нареканий не вызывали.
Теперь Осборн корил себя за то, что был несправедлив к миссис Гибсон. Она была, безусловно, слабохарактерной, но, вероятно, бескорыстной женщиной, и лишь мимолетное дурное настроение побудило ее так говорить с Роджером.
– Надо сказать, с моей стороны было довольно бесцеремонно явиться в такое неподходящее время, – заметил Роджер.
– Вовсе нет – я появляюсь во всякое время, и ни разу ничего не было сказано по этому поводу. Просто она была не в духе в то утро. Я поручусь, что сейчас она об этом жалеет, и уверен, что в дальнейшем ты можешь ездить туда в любое время.
Однако Роджер предпочел не ездить еще две или три недели, и вследствие этого, когда он приехал, дам не оказалось дома. Не повезло ему и в следующий раз, и после этого он получил изящно сложенную треугольником записочку от миссис Гибсон.
