Синтия после этого сделалась очень молчалива. Вскоре она сказала, что собрала все цветы, какие хотела, что жара слишком сильная и что она вернется в дом. Через некоторое время Осборн уехал. Но Молли задалась целью выкопать корни отцветших растений и на их место высадить подоспевшую рассаду. Несмотря на усталость и зной, она довела работу до конца и только тогда поднялась наверх – переодеться и отдохнуть. По своему обыкновению, она сначала направилась к Синтии. На тихий стук в дверь спальни напротив ее собственной ответа не было, и, думая, что Синтия, должно быть, уснула и теперь лежит неукрытая на сквозняке из распахнутого окна, она тихо вошла в комнату. Синтия лежала на кровати так, словно упала на нее, не заботясь ни об уюте, ни об удобстве позы. Она лежала очень тихо. Молли взяла шаль и собиралась укрыть ее, но тут она открыла глаза и заговорила:
– Это ты, дорогая? Не уходи. Мне так приятно чувствовать, что ты здесь.
Она закрыла глаза и еще несколько минут оставалась лежать неподвижно. Потом резким движением приподнялась и села, отбросила волосы ото лба и горящих глаз и пристально посмотрела на Молли.
– Знаешь, о чем я думала, дорогая? – сказала она. – Я думала, что пожила здесь достаточно, а теперь мне лучше устроиться в гувернантки.
– Синтия, о чем ты говоришь?! – спросила ошеломленная Молли. – Ты спала… тебе что-то приснилось… Ты переутомилась, – продолжала она, садясь на кровать, беря безвольную руку Синтии и тихо гладя ее. Это была привычная ласка, перешедшая к ней от матери, – то ли как врожденный инстинкт, то ли как непреходящее воспоминание о нежности умершей, как часто размышлял про себя мистер Гибсон, наблюдая этот жест.
– Какая ты добрая, Молли! Хотела бы я знать – если бы меня воспитывали так, как тебя, была бы я такой же доброй? Но меня все время куда-то подкидывали.
– Так вот и не уезжай больше никуда, – ласково сказала Молли.
– Лучше уехать. Но знаешь, никто никогда не любил меня так, как ты и, кажется, твой отец, – ведь правда, Молли? И так тяжело, когда вынуждают…
– Синтия, я уверена, ты заболела. Или не до конца проснулась.
Синтия сидела, обхватив руками колени и глядя в пустоту.
– Ну что ж! – произнесла она наконец, тяжело вздохнув, но тут же улыбнулась, видя встревоженное лицо Молли. – От своей судьбы, должно быть, не уйдешь, а в другом месте я бы оказалась гораздо более одинокой и беззащитной.
– О какой судьбе ты говоришь?
– Да как тебе сказать, малышка, – произнесла Синтия, которая, казалось, вновь обрела свою обычную манеру. – Я, однако, не намерена ее терпеть. Я думаю, что, хоть я в душе и отчаянная трусиха, я смогу побороться.
– С кем? – спросила Молли, решив добраться до сути тайны – если она действительно существует, – в надежде найти средство от того отчаяния, в котором, войдя, застала Синтию.
Синтия снова погрузилась в свои мысли, но потом, зацепившись краешком сознания за последние произнесенные Молли слова, ответила:
– С кем? А! С кем побороться? Как – с кем? Со своей судьбой, конечно. Разве не для того я благородная юная леди, чтобы иметь свою судьбу? – сказала она, неожиданно поцеловав Молли. – Ты не должна так заботиться обо мне. Я не стою того, чтобы ты обо мне тревожилась. Я давно уже махнула на себя рукой как на бессердечное создание.
– Глупости! Я не хочу, чтобы ты так говорила, Синтия.
– А я не хочу, чтобы ты всегда понимала меня буквально. Ох, до чего жарко! Неужели никогда уже не станет прохладнее? Дитя мое! Какие у тебя перепачканные руки, да и лицо тоже, а я тебя целовала, – должно быть, и я перепачкалась. Правда, очень похоже на одну из маминых речей? Но при всем том ты действительно больше напоминаешь Адама, который пашет, чем Еву, которая прядет.
Это возымело тот самый эффект, которого и добивалась Синтия. Всегда изящно-аккуратная, Молли заметила свою неопрятность, о которой забыла, успокаивая Синтию, и поспешила в свою комнату. Как только она вышла, Синтия бесшумно заперла дверь и, достав из ящика стола кошелек, стала считать деньги. Она сосчитала их раз, потом пересчитала второй, словно желая обнаружить какую-нибудь ошибку и таким образом убедиться, что их больше, но итогом был вздох.
– Какая дура! Какая я была дура! – проговорила она. – Но даже если я и не уйду в гувернантки, я все равно соберу их рано или поздно.
Несколькими неделями позже того срока, о котором он говорил, прощаясь с Гибсонами, Роджер вернулся в Хэмли-Холл. Придя как-то утром к Гибсонам, Осборн сказал им, что брат уже два или три дня как дома.
– Почему же тогда он к нам не приехал? – спросила миссис Гибсон. – Нехорошо с его стороны. Так, пожалуйста, и скажите ему.
