Устоять против этого он не мог, даже если бы не склонен был полагаться на искренность этих милых слов. Роджер приехал и был всячески обласкан миссис Гибсон, оказавшей ему самый приветливый прием. Синтия показалась ему еще прелестнее, чем когда-либо, – вследствие той легкой сдержанности, что присутствовала некоторое время в их общении. С Осборном она могла быть весела и блистательна. С Роджером была мягка и серьезна. Она инстинктивно понимала своих мужчин. Она видела, что Осборну интересна лишь из-за своего положения в семье, с которой он близок, что в его дружбе нет ни малейших признаков любовных чувств, что его восхищение ею – лишь благосклонная оценка художником необычной красоты. Но она чувствовала, насколько по-иному относится к ней Роджер. Для него она была единственной, одной на свете, непревзойденной. Если бы на его любовь по какой-то причине был наложен запрет, прошли бы долгие годы, прежде чем он смог бы погрузиться в тепловатые воды дружбы, и прелесть ее наружности была лишь одним из множества очарований, вызывавших его страстный восторг. Синтия была не способна отвечать на такие чувства: для этого она видела в своей жизни слишком мало истинной любви и, пожалуй, слишком много восхищения. Но она ценила это честное, горячее чувство, это преданное поклонение, которые были новы для нее. Такое понимание, такое уважение к его правдивой и любящей натуре придавали серьезную нежность ее обращению с Роджером, которая, сама по себе, еще более очаровывала его. Молли сидела рядом и пыталась представить себе, чем все это кончится, вернее – как скоро все это кончится, так как была уверена, что ни одна девушка не может устоять перед такой благоговейной страстью, а что касается Роджера – тут не могло быть никаких сомнений, увы, никаких сомнений. Один наблюдатель постарше, возможно, заглядывал дальше и задавался вопросом о фунтах, шиллингах и пенсах. Откуда возьмется доход, необходимый для женитьбы? Правда, у Роджера теперь есть стипендия, но он лишится ее, если женится[65]; у него нет профессии, пожизненные проценты с двух или трех тысяч фунтов, унаследованных им от матери, принадлежат его отцу. Этот наблюдатель постарше, должно быть, несколько удивлялся
Результатом собеседования Осборна с двумя врачами были определенные предписания, которые, как стало очевидно, принесли ему большую пользу, и принесли бы, по всей видимости, еще большую, будь он свободен от постоянных мыслей о своей маленькой, терпеливой жене в ее уединении под Уинчестером. Он отправлялся к ней всякий раз, как только удавалось, и благодаря Роджеру денег у него теперь было много больше, чем прежде. Но он по-прежнему, и даже, пожалуй, с еще большим упорством, противился необходимости рассказать о своей женитьбе отцу. Какой-то физический инстинкт заставлял его невыразимо страшиться всякого волнения. Если бы не деньги, полученные от Роджера, он, возможно, был бы вынужден все рассказать сквайру и попросить о необходимых средствах на содержание жены и ожидаемого ребенка. Но, имея на руках некоторые средства и тайную, хотя и виноватую, убежденность в том, что, пока у Роджера остается хоть один пенс, брат, несомненно, получит половину этого пенса, Осборн менее чем когда-либо желал разгневать отца, открыв свой секрет. «Не сейчас. Только не сейчас, – вновь и вновь повторял он самому себе и Роджеру. – Скоро. И если родится мальчик, я назову его Роджером». И тут поэтические и романтические картины примирения отца с сыном благодаря младенцу, рожденному в запретном браке, представлялись ему все более и более осуществимыми, и это, по крайней мере, позволяло отсрочить неприятность. Перед самим собой Осборн искупал чувство вины за то, что берет так много денег из стипендии Роджера, мыслью, что, если Роджер женится, этот источник дохода для него будет утрачен; при этом Осборн не пытался ставить какие-либо препятствия на пути к этому событию, напротив, способствовал ему, всячески помогая брату видеться с его дамой сердца. Размышления Осборна окончились тем, что он уверовал в собственное великодушие.
