– Я вас прошу, мистер Гибсон, выслушайте мою версию случившегося, а там уж судите меня. Я вовсе не собиралась… флиртовать. Я лишь пыталась вести себя любезно – это у меня получается само собой, – а этот глупенький мистер Кокс почему-то возомнил, что я поощряю его ухаживания.
– Ты хочешь сказать, что не заметила, как он в тебя влюбился? – Ее нежный голос и молящий взгляд уже почти растопили решимость мистера Гибсона.
– Ну, я полагаю, нужно говорить правду. – Синтия зарделась и не удержалась от улыбки, едва заметной, но все же улыбки, и тем самым вновь ожесточила сердце мистера Гибсона. – Раз-другой мне действительно показалось, что он говорит несколько более восторженно, чем то приличествует случаю; однако я терпеть не могу обескураживать людей, а у меня и в мыслях не было, что он вообразит себе, будто бы действительно влюблен, и устроит из этого такой спектакль, да еще после всего-то двухнедельного знакомства.
– Судя по всему, ты прекрасно отдавала себе отчет в том, насколько он глуп (хотя я бы скорее сказал – простодушен). Тебе не кажется, что ты должна была помнить: он может дать преувеличенное толкование твоим словам и поступкам и принять их за поощрение?
– Пожалуй. Согласна, я во всем виновата, а он во всем прав, – сказала Синтия, обиженно надув губки. – Во Франции мы, помнится, говорили: «Les absents ont toujours tort»[79], но здесь, похоже… – Она осеклась. Ей не хотелось говорить дерзости человеку, которого она уважала и любила. Тогда она попыталась по-иному выстроить свою защиту, однако только сильнее все испортила. – Кроме того, Роджер подчеркнул, что не считает нашу помолвку окончательной; я очень желала этого, но он мне отказал.
– Вот ведь вздор. Не будем об этом даже говорить, Синтия. Я сказал все, что собирался сказать. Полагаю, что ты всего лишь проявила недомыслие, – я тебе об этом уже говорил. Но потрудись сделать так, чтобы этого не повторялось. – И он тут же вышел из комнаты, положив конец разговору, продолжение которого считал бессмысленным, а кроме того, боялся утратить душевное равновесие.
– Приговор – невиновен, тем не менее узнику посоветовали больше не совершать преступлений. Вот ведь оно к чему сводится, правда, Молли? – произнесла Синтия, и слезы покатились из глаз, хотя она по-прежнему улыбалась. – А ведь, кто знает, может, твоему отцу и удалось бы сделать из меня хорошую женщину, если бы он дал себе труд не проявлять подобной суровости! А этот юный глупец – сколько от него всем беспокойства! Он сделал вид, что принял все это близко к сердцу, можно подумать, что он любил меня долгие годы, а не считаные дни. А уж если по-серьезному, так, возможно, и всего несколько часов!
– Мне тоже казалось, что он слишком к тебе привязался, и меня это пугало, – ответила Молли. – Раз-другой я очень этому поразилась, но я же знала, что пробудет он здесь недолго, и подумала, что, если заговорю с тобой об этом, ты только расстроишься. А теперь жалею, что не заговорила!
– Это ничего бы не изменило, – откликнулась Синтия. – Я сама видела, что нравлюсь ему, и мне самой это нравилось; таково мое врожденное свойство – стараться, чтобы все окружающие меня любили; вот только зря они заходят в этой любви слишком далеко, потому как из этого получаются одни неприятности. Я теперь до конца своих дней буду ненавидеть всех рыжеволосых. И надо же, чтобы из-за такого человека я вызвала неудовольствие твоего отца!
У Молли вертелся на кончике языка один вопрос, ей просто не терпелось его задать; она понимала, что это нескромно, однако в конце концов произнесла почти помимо собственного желания:
– Ты расскажешь об этом Роджеру?
Синтия ответила:
– Я еще об этом не думала… Нет! Пожалуй, не стану, в том нет нужды. Возможно, если мы когда-нибудь поженимся…
– Когда-нибудь поженимся! – чуть слышно повторила Молли.
Синтия же будто не слышала ее восклицания и завершила начатую фразу:
– …и я буду видеть его лицо и понимать, в каком он настроении, – тогда, может, я ему и расскажу, но только не в письме, не во время его отсутствия. Он ведь может рассердиться.
– Боюсь, он действительно расстроится, – бесхитростно произнесла Молли. – И все же какое, наверное, счастье, когда можешь рассказывать ему обо всем – обо всех своих печалях и затруднениях.
– Да. Впрочем, я не тревожу его всем этим; я считаю, что лучше писать ему веселые письма, которые могут подбодрить его там, на Черном континенте. Ты повторила мои слова «когда-нибудь поженимся», а знаешь ли ты, Молли, что, мне кажется, я никогда не стану его женой? Не знаю почему, но меня не отпускает это предчувствие, так что лучше уж не раскрывать ему все мои тайны, потому что, если брак наш так и не состоится, ему будет крайне неловко быть их хранителем!
Молли уронила рукоделие на колени и сидела молча, вглядываясь в будущее; после долгой паузы она сказала:
– Синтия, я думаю, это разобьет ему сердце.
