Молли вышла из комнаты еще до того, как полностью прозвучала эта речь, мистер Гибсон же был погружен в чтение газеты; тем не менее миссис Гибсон довела ее до конца, к немалому собственному удовлетворению; ведь все-таки какая радость, что хотя бы кто-то из членов семьи отправится в Лондон с визитом – может, это и не тот, кого следовало бы пригласить, но это, безусловно, лучше, чем ответить отказом и тем самым упустить такую возможность. А раз уж мистер Гибсон проявил столь несказанную доброту к Синтии, она тоже проявит доброту к Молли, оденет ее поизящнее, позовет в дом молодых людей (то есть, собственно, сделает все то, чего Молли с отцом делать совсем не хотели), а главное – снова выставит всевозможные препоны на пути их непринужденного общения, того единственного, свободного, открытого общения, столь желанного им, не омраченного постоянным страхом перед ее ревностью.
Молли застала Синтию в гостиной; та стояла у стрельчатого окна, глядя в сад. Услышав шаги Молли, она вздрогнула.
– Ах, Молли! – проговорила она, протягивая руки навстречу. – Так хорошо, когда ты рядом!
Именно такие внезапные проявления приязни неизменно возвращали Молли к прежним чувствам в те моменты, когда она, пусть и бессознательно, начинала слегка отдаляться от Синтии. Внизу, в столовой, она мысленно упрекала Синтию за замкнутость, за все ее тайны; теперь же самая мысль о том, что Синтии стоило бы в чем-то быть какой-то другой, казалась ей предательством. Синтия, как никто другой, владела умением, которое описал Голдсмит:
– Знаешь, а я пришла сказать кое-что, что тебя, полагаю, обрадует, – начала Молли. – Тебе бы ведь хотелось поехать в Лондон, да?
– Да, но дело тут не в моем хотении, – ответила Синтия. – Не начинай все сначала, Молли; все решено; я не могу ехать, хотя и не могу назвать тебе причины.
– Причина – в деньгах, дорогая. И папа проявил в этом смысле исключительную доброту. Он очень хочет, чтобы ты поехала, считает, что тебе необходимо поддерживать родственные связи. И он решил подарить тебе десять фунтов.
– Как он добр! – проговорила Синтия. – Но я не могу их взять. Господи, и почему наши пути не пересеклись намного раньше! Я стала бы совсем другим человеком.
– Да ну о чем ты! Мы любим тебя такой, какая ты есть, и никакой другой нам не надо. А если ты не возьмешь этих денег, папа очень обидится. Ну, в чем же тут сомнения? Боишься, что Роджер этого не одобрит?
– Роджер? Нет, о нем я и вовсе не думала! Ему-то какая разница? Я уеду и вернусь прежде, чем он вообще об этом узнает.
– Выходит, ты едешь? – спросила Молли.
Синтия подумала минуту-другую.
– Да, еду, – сказала она наконец. – Мне кажется, это неразумный шаг; однако там можно повеселиться, так что я поеду. Где мистер Гибсон? Я хочу поблагодарить его. Как он добр! Молли, как тебе повезло!
– Мне? – спросила Молли с искренним удивлением; ей-то казалось, что очень многое в ее жизни пошло не так и вряд ли уже когда-то поправится.
– Вот он! – сказала Синтия. – Я слышу его голос в прихожей! – И она помчалась вниз, и опустила руки мистеру Гибсону на плечи, и поблагодарила его с такой теплотой и непосредственностью, так мило и так нежно, что он вновь ощутил нечто вроде прежней приязни и на время забыл о том, чем именно падчерица вызвала его неудовольствие.
– Ну, полно, полно! – сказал он. – Хватит, дорогая! Поддерживать связи с родней – дело хорошее, так что тут больше и говорить не о чем.
– По-моему, твой отец – самый очаровательный человек на свете, – произнесла Синтия, вернувшись к Молли. – Именно поэтому я так страшно боюсь утратить его расположение, поэтому так мучаюсь, когда мне кажется, что он мною недоволен. Ну а теперь давай поговорим о моей поездке в Лондон. Как это будет восхитительно, правда? Уж мне-то десяти фунтов хватит очень на многое; и в определенном смысле какая это радость – вырваться ненадолго из Холлингфорда.
– Правда? – задумчиво спросила Молли.
– Ну конечно! Я вовсе не хочу сказать, что расставание с тобой – это радость; какая уж тут радость. И все же провинциальный городишко – это провинциальный городишко, а Лондон – это Лондон. И нечего улыбаться тому, что я так вот возглашаю самые очевидные вещи. Я всегда, знаешь, сочувствовала месье де ля Палиссу:
