– Насколько я могу судить о Лондоне, – изрекла мисс Браунинг, продолжая свою обвинительную тираду, – его можно сравнить с вором и грабителем, обрядившимся в платье честного человека. И вот что бы я хотела у вас спросить: а где родились и выросли милорд Холлингфорд и мистер Роджер Хэмли? Ваш муж, миссис Гибсон, любезно ссудил мне отчет о том собрании, где так много говорится о них обоих, он, похоже, гордится расточаемыми им похвалами не меньше, чем если бы они были адресованы ему лично, и Фиби прочла мне всё вслух, потому как для моих глаз печать мелковата; правда, она постоянно спотыкалась на всех этих чужеземных названиях, так я ей посоветовала и вовсе их пропускать, потому что мы никогда раньше про них не слышали и больше, видимо, никогда не услышим, зато она прочитала все эти чудесные слова, которые они говорили про милорда и про мистера Роджера, так и ответьте же мне, где они родились и выросли? Я вам отвечу: в восьми милях от Холлингфорда; на их месте могла оказаться Молли или я; все это – дело случая. И не рассказывайте мне после этого про прелести лондонского многоученого общества, про всех этих выдающихся людей, познакомиться с которыми такая честь, уж я-то знаю, что в основном всех там интересуют магазины да театры. Только что проку в разговорах? Мы все норовим показать себя с лучшей стороны, и, уж если кому из нас взбредет в голову похвастаться своими мозгами, мы и начинаем рассуждать как мужчины, а о всяких глупостях, которые лелеем на сердце, – молчок. Вот только ответьте мне, откуда взялось это изысканное общество, и эти записные мудрецы, и выдающиеся путешественники? Из маленьких сельских приходов вроде нашего! Лондон забирает их у нас, кичится ими, а потом еще и призывает тех, кого обокрал: «Приезжай посмотри, какой я красавец!» Тоже мне красавец! Нет уж, я о Лондоне доброго слова не скажу, и слава богу, что Синтия оттуда вернулась. Кстати, на вашем месте, миссис Гибсон, я бы положила конец этой ее лондонской переписке: от таких писем одни лишние искушения.
– Кто знает, может быть, она и вовсе переберется в Лондон, мисс Браунинг, – колко отозвалась миссис Гибсон.
– Да что мы всё о Лондоне толкуем! Я желаю ей найти доброго сельского мужа, у которого хватало бы средств на жизнь и было бы что отложить на черный день, да при этом еще и порядочного. Вот именно, Молли, – проговорила она, обращаясь к разом перепугавшейся Молли, – я желаю Синтии порядочного мужа, но у нее, заметь себе, есть мать, которая о ней позаботится. У тебя матери нет, а когда твоя матушка была жива, мы с ней были близкими подругами, а следовательно, я никогда не позволю тебе связаться с человеком нечестным и непорядочным, уж ты мне поверь!
Эти последние слова произвели в мирной гостиной эффект разорвавшейся бомбы – с таким чувством они были произнесены. Мисс Браунинг в глубине души всего лишь хотела предупредить Молли о том, сколь нежелательно ее сближение с мистером Престоном, но, поскольку никакого такого сближения не существовало и в помине, Молли и помыслить не могла, что это строгое внушение может быть адресовано ей. Миссис Гибсон, которая в любом слове и поступке замечала прежде всего то, что касалось лично ее (это она и называла «чувствительностью»), прервала молчание, последовавшее за тирадой мисс Браунинг, и разразилась следующей жалостливой речью:
– Право же, мисс Браунинг, вы глубоко заблуждаетесь, думаю, что даже самая лучшая мать не заботилась бы о Молли больше, чем я. Я не думаю… я и вообразить себе не могу, что ей необходимо еще и постороннее вмешательство, и я никак не возьму в толк, почему вы говорите так, будто сами во всем правы, а я кругом виновата. Это, право же, задевает мои чувства; пусть Молли сама вам скажет, что нет ничего такого, что я делала бы для Синтии и не делала для нее. Что же до заботы о ней – Господи твоя воля, да если бы ее завтра пригласили в Лондон, я поехала бы с ней тоже и всячески бы ее опекала; кстати, для Синтии, когда она уезжала во французскую школу, я ничего такого не делала; да и спальня Молли обставлена точно так же, как у Синтии, и я по первому слову даю ей поносить свою красную шаль – а захочет носить чаще, я возражать не стану. Я и помыслить себе не могу, что вы имеете в виду, мисс Браунинг.
– У меня не было намерения вас обидеть, мой намек адресован Молли. Она понимает, о чем речь.
– Решительно не понимаю, – осмелилась возразить Молли. – Я не имею ни малейшего представления, что вы хотели сказать помимо того, что сказали впрямую, – что не желали бы видеть меня женой недостойного человека и что, как мамина подруга, не допустите подобного брака, употребив на это все доступные вам средства. Однако я и не помышляю о браке; я вообще ни за кого не собираюсь выходить замуж, однако, если соберусь, а он окажется недостойным человеком и вы сообщите мне об этом, я буду вам крайне признательна.
