– Молли, я тебя очень прошу, никогда больше не упоминай о какой-либо связи между мною и мистером Престоном – ни при маме, ни при ком-либо еще. Никогда! У меня на то есть свои резоны, но о них мы тоже никогда не станем говорить.
Тут вернулась миссис Гибсон, и вновь Молли в самый последний момент упустила возможность услышать признание Синтии; однако на сей раз она так и не поняла, собиралась ли Синтия сказать что-то еще; одно было ясно: тема эта для Синтии крайне болезненна.
Впрочем, недалек был тот день, когда Молли наконец узнала всю правду.
Тянулись осенние дни, с ними менялся окрестный пейзаж. Золотистые поля зрелой пшеницы, прогулки по стерне, поиски орехов в орешнике; сбор спелых плодов в яблоневых садах под радостные крики и вопли детишек; дни делались короче, закат окрасился в великолепные тюльпановые тона. Тишина оголившегося леса лишь изредка нарушалась ружейными выстрелами в отдалении да шорохом куропаточьих крыльев над полями.
После неприятного разговора с мисс Браунинг в семействе Гибсон так и сохранился легкий разлад. Синтия держала всех на некотором (душевном) расстоянии и тщательно избегала откровенных бесед с Молли. Миссис Гибсон все еще лелеяла свою обиду на мисс Браунинг за ее намек на то, что она, мол, плохо заботится о Молли, и в итоге теперь подвергала бедняжку чрезвычайно утомительному надсмотру. «Ты где была, дитя мое?» «С кем ты встречалась?» «От кого это письмо?» «Почему ты так долго отсутствовала, тебе всего-то нужно было сходить туда-то и туда-то». Можно было подумать, что Молли действительно попалась на каких-то тайных проделках. На все заданные ей вопросы она отвечала с искренностью и прямотой полной невинности, однако сами эти вопросы (хотя она понимала их подоплеку и сознавала, что они вызваны не какими-либо подозрениями в ее адрес, а просто желанием миссис Гибсон доказать всем и каждому, что она должным образом заботится о падчерице) раздражали ее до чрезвычайности. Зачастую она предпочитала остаться дома, чем докладывать в подробностях, каковы именно ее планы, тем более что порой у нее и вовсе не было никаких планов – просто хотелось побродить, как душе заблагорассудится, полюбоваться пышным увяданием года. Для Молли настали тяжелые времена – жизнерадостность ее угасла, прежние радости лишились былого смысла. Ей казалось, что молодость миновала, – это в девятнадцать-то лет! Да и Синтия сильно переменилась: и эта перемена, скорее всего, пришлась бы не по душе отсутствующему Роджеру. Мачеха казалась едва ли не доброй по сравнению с замкнувшейся Синтией; миссис Гибсон докучала Молли своим надзором, однако в остальном она, по крайней мере, оставалась прежней. Синтия же стала очень нервной, издерганной, однако отказывалась обсуждать с Молли свои тревоги. А бедняжка Молли, по природной доброте нрава, корила себя за то, что вообще замечает происшедшую в Синтии перемену, ибо себе Молли сказала: «Уж если и мне так тяжело даются все эти страхи за Роджера, эти вечные беспокойства – где он, что он, – каково же тогда ей?»
Однажды мистер Гибсон стремительно вошел в дом, излучая радость.
– Молли, – позвал он, – где Синтия?
– Ушла куда-то по делам…
– Жаль, ну да ладно. Надевай накидку и капор, да поживее. Я нынче взял коляску у старины Симпсона – вам с Синтией обеим хватило бы места, но раз так, придется тебе прогуляться назад одной. Я провезу тебя, сколько смогу, по дороге на Барфорд, а там тебе придется сойти. К Бродхерсту я тебя взять не смогу, возможно, меня там задержат надолго.
Миссис Гибсон в комнате не было, может быть, не было и в доме – да Молли было и все равно, ведь она действовала с разрешения и по поручению отца. Капор и накидку она надела за две минуты и вот уже сидела рядом с мистером Гибсоном (заднее сиденье они сложили), а легкая коляска стремительно и весело катила, подпрыгивая, по вымощенным камнем дорожкам.
– Как замечательно! – воскликнула Молли, когда ее подбросило на особенно большом ухабе.
– Для молодых, может, и да, но не для брюзгливых стариков, – заметил мистер Гибсон. – У меня начал разыгрываться ревматизм, я бы предпочел ездить по гладким щебеночным дорогам.
– И ты готов расстаться с этим прелестным видом и с этим чистейшим воздухом, папа? Ни за что я в это не поверю!
– Спасибо. Раз уж ты так со мною мила, я довезу тебя до подножия вон того холма; мы уже отъехали на две мили от Холлингфорда.
– Позволь мне доехать до вершины! Я знаю, что оттуда видна синеватая гряда Малвернс, а еще Дорример-Холл посреди леса; лошади нужно будет передохнуть, и там я уж сойду без единой жалобы.
Они доехали до вершины холма и немного посидели в молчании, наслаждаясь видом. Леса оделись в золото; среди деревьев ярко краснел старый кирпичный дом с витыми трубами, а из него открывался вид на зеленые луга и гладь озера. Дальше лежали Малвернские горы.
– Ну, прыгай, малышка, и смотри успей вернуться домой до темноты. Если пойдешь напрямик через Кростонскую пустошь, получится быстрее, чем по дороге.
