Да и отсутствие известий о его здоровье было выносить нелегко. Вряд ли они получат очередную весточку раньше чем через месяц, а до тех пор Синтия уже вернется домой. Не прошло и двух недель с ее отъезда, а Молли уже мечтала только об одном: чтобы она поскорее вернулась. Постоянные тет-а-тет с миссис Гибсон оказались даже утомительнее, чем Молли представляла заранее. Возможно, она еще не окрепла физически после быстрого роста в последние месяцы и это сделало ее раздражительной; но ей то и дело приходилось вставать и выходить из комнаты, чтобы успокоиться после очередной долгой тирады, куда чаще сварливой и жалостливой, нежели жизнерадостной, из которой невозможно было понять, что говорящая думает или чувствует. Если что-то шло не так – например, мистер Гибсон невозмутимо продолжал поступать вопреки ее желанию; кухарка готовила не то блюдо на обед или горничная ломала какую-то безделушку; прическа Молли приходилась мачехе не по душе, а платье – не по вкусу; кухонные запахи заполняли весь дом; являлись неуместные визитеры, а уместные не являлись, – словом, если что-то шло не так, она начинала вздыхать и причитать по несчастному мистеру Киркпатрику и даже горько его упрекать: вот если бы он потрудился остаться в живых, он обязательно бы все поправил.
– Когда я вспоминаю те счастливые дни, мне начинает казаться, что я не ценила их должным образом. Еще бы, у нас были молодость, любовь – и что нам было до бедности! Помню, мистер Киркпатрик как-то прошел пять миль до Стратфорда, чтобы купить мне сдобную булочку, очень уж я к ним пристрастилась после рождения Синтии. Я, конечно, не жалуюсь на нашего дорогого папочку, но я не думаю… впрочем, вряд ли стоит тебе об этом говорить. Если бы мистер Киркпатрик не относился с таким небрежением к своему кашлю – однако он был так упрям! Все мужчины упрямы. И это был крайне эгоистичный поступок. Мне кажется, он совершенно не думал о том, как тяжко мне будет жить в одиночестве. Меня утрата мужа подкосила сильнее, чем многих других, я ведь такая любящая и чувствительная. Помню, мистер Киркпатрик как-то сочинил стихотворение, в котором сравнивал мое сердце со струной арфы, которая дрожит от малейшего дуновения.
– Мне всегда казалось, что струна арфы не задрожит, если не дернуть ее как следует.
– Ах, дитя мое, как ты непоэтична – вся в отца! И посмотри на свою прическу! Чем дальше, тем хуже. Трудно, что ли, намочить голову водой, чтобы как-нибудь укротить эти неряшливые завитки?
– Они от этого только сильнее вьются, – ответила Молли; слезы внезапно навернулись на глаза, потому что перед глазами предстала давно ушедшая, давно забытая картина: молодая мать купает и одевает свою маленькую дочку; посадив полураздетую малышку на колено, она ласково накручивает на пальцы темные кольца волос, а потом, в приливе горячей любви, целует кудрявую головку.
Письма от Синтии были в высшей степени приятными событиями. Писала она редко, но, когда послания все-таки приходили, они были вполне пространными и чрезвычайно жизнерадостными. Она постоянно упоминала новые имена, ничего не говорившие Молли, хотя миссис Гибсон и пыталась ее просветить, сопровождая чтение такими комментариями:
– Миссис Грин! А, это очаровательная кузина мистера Джонса, она живет на Рассел-сквер вместе со своим толстяком-мужем. У них собственный экипаж. Впрочем, может быть, это мистер Грин – кузен миссис Джонс. Спросим у Синтии, когда она вернется. Мистер Хендерсон! А, ну конечно – молодой человек с черными усиками, бывший ученик мистера Киркпатрика – или он учился у мистера Мюррея? Я уверена, кто-то упоминал, что он изучал юриспруденцию. Ах да! Это те, что заходили к нам на следующий день после бала у мистера Роусона и так восхищались Синтией, понятия не имея, что я – ее мать. Дама была так изящно одета, в черном атласном платье, а у ее сына глазной протез, но зато доход у него весьма приличный. Коулман! Да, вот как его зовут!
