– Сама не знаю. Это чувство зародилось еще до того, как я уехала учиться в Булонь. Он постоянно давал мне понять, что я в его власти, слишком часто напоминал о нашей помолвке, что заставило меня с предубеждением относиться к его словам и поступкам. Да и с мамой вел себя крайне неучтиво. Ах! Ты ведь считаешь, что я не самая почтительная дочь, – наверное, так оно и есть. Но мне непереносимы были его скрытые насмешки над ее слабостями, а еще мне претило то, как он демонстрировал свою, по его словам, «любовь». А когда я отучилась первый семестр у мадам Лефевр, в школу поступила новая ученица-англичанка – его кузина, которая почти ничего обо мне не знала. Знаешь, Молли, лучше бы тебе сразу забыть то, что я сейчас скажу, но суть в следующем: она постоянно болтала о своем кузене Роберте – судя по всему, в семье его считали выдающимся человеком, – какой, мол, он красавец и как за ним увиваются все дамы, и среди них даже одна аристократка…
– Леди Харриет! Ну конечно! – возмущенно проговорила Молли.
– Не знаю, – утомленным голосом сказала Синтия. – Тогда мне было все равно, а теперь и подавно; потом она вдруг добавила, что существует некая очень хорошенькая вдова, которая отчаянно добивается его любви. Он же часто потешается в семейном кругу над ее уловками, о которых, ей мнится, он и не догадывается. Боже всемогущий! И этому человеку я обещала свою руку, я взяла у него денег в долг, я писала ему нежные письма! Теперь ты меня понимаешь, Молли.
– Нет, пока – нет. Что же ты сделала, когда узнала, как он отзывается о твоей матери?
– Мне оставалось только одно. Я написала ему, что ненавижу его, что никогда в жизни не стану его женой и отдам ему все его деньги, с любыми процентами, как только смогу.
– И что?
– Мадам Лефевр вернула мне мое письмо – хорошо еще, что невскрытым; она сообщила, что не позволяет своим ученицам переписываться с джентльменами, – разве что ей предварительно покажут послание. Я ответила, что речь идет о друге семьи, поверенном, который ведет мамины дела, – разумеется, сказать правду я не могла; однако она настояла на своем, сожгла письмо в моем присутствии и взяла с меня обещание, что впредь я не стану писать ничего подобного, – лишь на этом условии она согласилась ничего не говорить маме. Мне пришлось взять себя в руки и выждать до возвращения домой.
– Но ведь и после этого вы с ним не виделись – по крайней мере, какое-то время?
– Да, но зато я смогла ему написать, а еще я стала копить деньги, чтобы вернуть долг.
– Как он ответил на твое письмо?
– Поначалу сделал вид, что не верит; решил, что я написала в раздражении или из-за какой-то мелкой обиды и что дело можно поправить извинениями и изъявлениями нежности.
– А потом?
– Потом он перешел к угрозам. А самое страшное – я струсила. Мне была невыносима мысль, что правда выйдет на свет, что об этом заговорят, обнародуют мои глупые письма – и какие письма! Мне даже думать мерзко, что я обращалась в них к этому человеку: «Мой ненаглядный Роберт»…
– Но, Синтия, как же ты тогда могла обручиться с Роджером? – спросила Молли.
– А почему нет? – спросила Синтия, резко оборачиваясь к ней. – Я была свободна – я и сейчас свободна; тем самым я хотела доказать себе, что свободна; кроме того, Роджер мне по душе – так утешительно было встретить человека, на которого можно положиться; и вообще, я же не каменная, меня так тронула его нежная, беззаветная любовь – совсем не такая, как любовь мистера Престона. Я знаю, ты считаешь, что я его недостойна. А если все это обнаружится, он тоже сочтет, что я его недостойна. – Эти слова она произнесла очень жалобным и трогательным голосом. – Иногда мне кажется, что я должна отказаться от него, начать новую жизнь среди чужих людей. А пару раз я думала, что стоило бы выйти за мистера Престона, только чтобы ему отомстить, чтобы он навеки оказался в моей власти, – только, боюсь, мне и самой придется несладко; ведь жестокость у него в крови, это такой тигр в прекрасной полосатой шкуре и без жалости в сердце. Сколько раз я молила его отпустить меня без огласки!
– Огласки ты можешь не бояться, – сказала Молли. – Она ударит по нему гораздо сильнее, чем по тебе.
Синтия побледнела еще сильнее:
– Но в этих письмах я так отзывалась о маме! Мне хватало ума распознать ее слабости, но я еще не осознавала, что многие из них порождены сильнейшими искушениями; он же сказал, что покажет эти письма твоему отцу, если я не признаю, что помолвка остается в силе!
– Никогда! – воскликнула Молли, вскочив от возмущения; она стояла перед Синтией, почти столь же решительная в своем гневе, как если бы перед ней был сам мистер Престон. – Я его не боюсь. Меня он не решится оскорбить, а если и оскорбит, мне все равно. Я потребую у него эти письма – посмотрим, посмеет ли он мне отказать.
