– Ты его не знаешь, – проговорила Синтия, качая головой. – Он уже не раз назначал мне встречи под предлогом, что возьмет деньги – а они уже четыре месяца как запечатаны в конверт! – или что вернет мне письма. Бедный, бедный Роджер! Он и не знает, что здесь происходит! Когда я пытаюсь написать ему слова любви, меня останавливает то, что столь же нежные слова я писала другому. А если мистер Престон догадается, что мы с Роджером помолвлены, он найдет способ отомстить нам обоим, причинив нам как можно больше боли с помощью этих писем, – а ведь мне не было и шестнадцати, когда я их писала, Молли! – и их всего-то семь. Они подобны мине у меня под ногами, которая в любую минуту может взорваться; он погубит всех – и отца, и мать, и остальных, – закончила она горько, хотя слова ее и были легковесны.
– Как же мне их достать? – размышляла Молли. – Ибо я их обязательно достану. У меня за спиной стоит папа, мне мистер Престон не посмеет отказать.
– Ах! Да ведь в этом же все дело. Он понимает, что сильнее всего я боюсь, что все это дойдет до ушей твоего отца.
– И он еще утверждает, что любит тебя!
– У него свой способ любить. Он часто повторяет, что готов абсолютно на все, только бы заполучить меня в жены, а уж после этого обязательно сделает так, что я его полюблю.
Синтия расплакалась от телесной усталости и душевного отчаяния. Молли тут же крепко обняла ее, прижала ее очаровательную головку к своей груди и принялась шептать слова утешения, словно ребенку.
– Ну вот, я все тебе выложила, и мне стало легче! – пробормотала Синтия.
Молли тут же откликнулась:
– Я убеждена, что правда на нашей стороне, что он должен вернуть твои письма, – и он вернет их.
– И возьмет деньги? – уточнила Синтия, поднимая голову и пристально глядя Молли в глаза. – Он должен взять деньги. Но нет, Молли, ты с этим не справишься без помощи отца! Проще мне уехать гувернанткой в Россию. Мне иногда даже кажется, что было бы лучше… Нет-нет, только не это. – Она содрогнулась от того, что сама же собиралась сказать. – Но он ничего не должен узнать – умоляю тебя, Молли, не говори ему ничего. Я этого не переживу. Даже не знаю, что я тогда сделаю. Обещаешь ничего ему не говорить – и маме тоже?
– Никогда не скажу. Как ты могла подумать – вот разве что ради того, чтобы…
Она хотела добавить «чтобы спасти тебя и Роджера от страданий». Однако Синтия перебила ее:
– Ни ради чего! Никогда, ни под каким видом не открывайся отцу. Если у тебя ничего не получится – что же, я буду тебе бесконечно признательна даже за попытку; мне-то от этого хуже не станет. Собственно, станет даже лучше: ты уже облегчила мне ношу своим состраданием! Но пообещай ничего не говорить мистеру Гибсону.
– Я уже пообещала, – напомнила Молли. – Однако готова пообещать еще раз. А теперь ложись в постель и попробуй поспать. Лицо у тебя белее полотна; ты заболеешь, если не отдохнешь; уже третий час, и ты дрожишь от холода.
Они пожелали друг дружке спокойной ночи. Однако едва Молли вернулась к себе, как силы полностью ее покинули. Она, не раздеваясь, бросилась на постель, в полном изнеможении. Она понимала, что если Роджер прознает об этой истории – это поколеблет его любовь к Синтии. Однако – правильно ли скрывать от него правду? Нужно убедить Синтию откровенно рассказать ему все, как только он вернется в Англию. Признание с ее стороны наверняка утишит боль, которую причинят досужие слухи. Тут мысли ее обратились к Роджеру – что он почувствует, что скажет, как пройдет этот разговор, где он сейчас и так далее, – а потом она резко оборвала этот поток, вспомнив, что пообещала сделать. Первое возбуждение прошло, теперь она отчетливо видела, какие трудности стоят на ее пути; самая главная – как добиться встречи с мистером Престоном. Как устраивалась Синтия? Они ведь обменивались письмами. Молли, вопреки своей воле, вынуждена была признать, что Синтия, несмотря на внешнюю открытость, постоянно занималась какими-то тайными делами. Еще тяжелее было осознать, что и ей, возможно, придется делать то же самое. Впрочем, она попробует пойти прямым путем и свернет с него только в одном-единственном случае: если это спасет любимых ею людей от боли.
Странно было, после бурных ночных переживаний, как ни в чем не бывало увидеться за завтраком. Синтия была бледна, однако с обычным спокойствием рассуждала о разных вещах, Молли хранила молчание, вглядывалась, изумлялась, все отчетливее убеждалась в том, что Синтия давно выработала привычку скрывать свои истинные мысли и тайные горести, иначе ей не удалось бы так убедительно изобразить полную безмятежность. Среди писем, пришедших с утренней почтой, было послание от лондонских Киркпатриков, однако не от Хелен, основной корреспондентки Синтии. Писала ее сестра – она извинялась за Хелен, которая, по ее словам, была нездорова: она перенесла инфлюэнцу, пока не оправилась и очень слаба.
