– Очень! – мрачно согласилась Синтия. – Да и он наверняка понял, что это пустая угроза.
– Я сделаю это без малейших колебаний, только скажи. Это были не пустые слова. Вот только мне кажется, папа справится с этим лучше всех – и без всякой огласки.
– Молли, послушай меня: ты прекрасно знаешь, что связана обещанием и не можешь ничего рассказать мистеру Гибсону, не нарушив данного мне слова, но кроме того, я немедленно уеду из Холлингфорда и никогда сюда не вернусь, если твой отец узнает об этой истории. Так-то!
Синтия встала и, пытаясь подавить лихорадочное волнение, принялась складывать шаль Молли.
– Ах, Синтия! Роджер! – только и смогла произнести Молли.
– Да, я знаю! Можешь мне о нем не напоминать. Но я не смогу жить в одном доме с человеком, который постоянно будет перебирать в уме все мои дурные поступки – да, скажем, прегрешения, – которые на вид куда серьезнее, чем на самом деле. Как я была счастлива, когда приехала сюда: все меня любили, восхищались мною, хорошо обо мне думали, а теперь… Молли, да и твое отношение ко мне переменилось! У тебя все мысли на лице, и я прочла их два дня назад. Ты думала: «Как могла Синтия меня обманывать? Вела все это время переписку, была наполовину помолвлена сразу с двумя!» Тебя переполняли эти чувства, а не сострадание к девушке, которой всегда приходилось самой пробиваться в жизни, не надеясь на дружескую помощь и защиту!
Молли молчала. В словах Синтии была большая доля истины, но было и ее искажение. Ибо все эти долгие двое суток Молли переполняла любовь к Синтии, а положение, в котором оказалась Синтия, угнетало Молли даже сильнее, чем саму ее подругу. Кроме того, она знала – хотя эта мысль и оставалась на самом последнем месте, – что многое претерпела, стараясь как можно успешнее провести разговор с мистером Престоном. Это поручение до конца исчерпало ее силы: крупные слезы навернулись на глаза и медленно поползли по щекам.
– Господи, какая же я жестокая! – воскликнула Синтия, осушая их поцелуями. – Я вижу, я понимаю, что это правда, что я это заслужила, но как я посмела в чем-то упрекать тебя!
– Ты меня не упрекала, – проговорила Молли, пытаясь улыбнуться. – Кое-что из сказанного тобой и мне приходило в голову, но я люблю тебя всей душой, всей душой, Синтия, – и я бы поступила так же, как и ты.
– Не поступила бы. Ты человек совсем иного склада.
До конца дня Молли была подавлена, ей нездоровилось. Скрывать что-то было ей так непривычно – она впервые попала в такое положение, и оно оказалось мучительным.
Казалось, ее терзает неотвязный кошмар; так хотелось все забыть, но то и дело очередная мелочь напоминала ей о случившемся. На следующее утро почта принесла несколько писем; среди них было письмо от Роджера к Синтии, и Молли, которой не досталось ничего, смотрела в задумчивой грусти, как Синтия его читает. Молли представлялось, что Синтия не должна бы радоваться этим письмам, пока не расскажет Роджеру всю правду о своих отношениях с мистером Престоном, однако Синтия залилась краской и покрылась ямочками, как с ней бывало всегда, когда она слышала слова похвалы, восхищения, любви. Впрочем, мысли Молли и чтение Синтии прервал победоносный возглас миссис Гибсон, которая подтолкнула к мужу только что полученное письмо со следующими словами:
– Вот! И я ведь этого ждала! – После чего, обернувшись к Синтии, она пояснила: – Это письмо от дядюшки Киркпатрика, душа моя. Он любезно приглашает тебя приехать к ним, пожить в их доме и попытаться взбодрить несчастную Хелен. Бедняжка Хелен! Похоже, она так и не оправилась. Но мы ведь не могли пригласить ее сюда, не изгнав дорогого папочку из его кабинета, и, хотя я могла бы пожертвовать своей гардеробной, он… Ну да ладно! Вот я и написала им, как ты горюешь – сильнее, чем все мы, потому что вы с Хелен такие близкие подруги, – и как ты жаждешь быть им полезной – я уверена, что ты жаждешь, – и теперь они хотят, чтобы ты приехала как можно скорее, потому что Хелен очень этого ждет.
Глаза Синтии вспыхнули.
– Я поеду с удовольствием, – сказала она. – Единственное, что меня печалит, – это разлука с тобой, Молли, – добавила она тише, будто почувствовав внезапные угрызения совести.
– Успеешь ли ты собраться к вечернему дилижансу? – спросил мистер Гибсон. – Как бы странно это ни показалось, после двадцати с лишним лет тихой практики в Холлингфорде меня впервые вызвали в Лондон на консультацию, которая должна состояться завтра. Боюсь, дорогая, леди Камнор стало хуже.
– Что ты говоришь? Бедная моя! Какое потрясение! Как хорошо, что я уже успела позавтракать! Теперь я и кусочка не смогла бы проглотить.
– Я всего лишь сказал, что ей стало хуже. С ее заболеванием «хуже» может быть всего лишь прелюдией к «лучше». Не вкладывай в мои слова смысл, которого в них нет.
– Спасибо. Наш папа всегда сумеет вдохнуть в сердце бодрость! А твои наряды, Синтия?
