Молли подумала, что, если бы ее отец видел Осборна сейчас, он вряд ли бы назвал его страхи фантазиями и уж тем более не стал бы проявлять строгость. Однако она ограничилась тем, что сказала:
– Вы же знаете, папа вообще любит пошутить. Он видит столько горя, что часто находит утешение в доброй шутке.
– Воистину. В этом мире вообще очень много горя. Мне кажется, это не слишком счастливая юдоль. Так Синтия уехала в Лондон? – добавил он после паузы. – А мне бы так хотелось с ней повидаться. Бедный Роджер! Он всем сердцем любит ее, Молли, – добавил он.
Молли не знала, как на это ответить, – так ее поразила перемена в его голосе и манерах.
– А мама уехала в Тауэрс, – сказала она наконец. – Леди Камнор понадобилось несколько вещиц, которые никто, кроме мамы, не сможет найти. Она будет очень расстроена, что не повидалась с вами. Только вчера мы говорили о вас, и она напомнила мне, как давно мы уже вас не видели.
– Да, я стал неаккуратен в смысле визитов, но я почти постоянно ощущаю такую слабость и усталость, что мне едва хватает сил сохранять лицо в присутствии отца.
– Почему же вы раньше не пришли к папе? – удивилась Молли. – Почему не написали ему?
– Сам не знаю. Все это так изменчиво – мне то делается лучше, то хуже; вот только сегодня я собрался с силами и решил все-таки выяснить, что мне скажет ваш отец, а вышло, что я пришел зря.
– Мне очень жаль. Но надо всего лишь подождать два дня. Как только он вернется, он сразу же приедет к вам.
– Только помните, Молли, он ни в коем случае не должен сообщать о своих опасениях моему отцу, – проговорил Осборн, он даже выпрямился, опершись о подлокотники стула, и голос его зазвучал настойчиво. – Господи, если бы Роджер был дома! – произнес он, возвращаясь в прежнее положение.
– Увы, я вас понимаю, – откликнулась Молли. – Вам представляется, что вы тяжело больны, но, возможно, вы просто очень устали?
Она прочитала его мысли, но не была уверена, что это было правильно с ее стороны, однако, прочитав их, не могла не ответить ему со всей искренностью.
– Воистину, иногда мне кажется, что я тяжело болен, а иногда я думаю, что это одни лишь фантазии и преувеличения, навеянные этим тоскливым образом жизни. – Он помолчал. А потом, будто приняв внезапное решение, заговорил снова: – Видите ли, от меня… от моего здоровья зависят еще и другие. Вы ведь не забыли того, что случайно услышали в тот день в библиотеке? Я знаю, что не забыли. С тех пор я часто читал эту мысль в ваших глазах. Однако тогда я плохо знал вас. Теперь же, полагаю, узнал лучше.
– Не надо говорить так быстро, – остановила его Молли. – Передохните. Нас никто не прервет; давайте я вернусь к шитью, а когда вы захотите сказать что-то еще, я вас внимательно выслушаю.
Эти слова были вызваны странной бледностью, покрывшей его лицо.
– Благодарю вас.
Некоторое время спустя Осборн выпрямился и заговорил очень спокойно, будто речь шла о некоем безразличном ему предмете:
– Мою жену зовут Эме. Эме Хэмли, разумеется. Она живет в Бишопфилде, деревушке под Уинчестером. Запишите это, только никому не показывайте. Она француженка, католичка, раньше была в услужении. Она безупречно порядочная женщина. Я не стану говорить о том, как она мне дорога. Не решусь. Когда-то я собирался рассказать об этом Синтии, но она, похоже, не испытывает ко мне сестринских чувств. Возможно, она пока еще не привыкла к нашим новым родственным отношениям, впрочем передайте ей мой сердечный привет. Какое облегчение знать, что кто-то еще посвящен в мою тайну, а вы нам почти что родня, Молли. Вам я могу доверять почти так же, как и Роджеру. Мне уже стало легче оттого, что кому-то теперь известно местонахождение моей жены и ребенка.
– Ребенка! – изумленно воскликнула Молли.
Осборн не успел ответить, вошла Марта и доложила:
– Мисс Фиби Браунинг!
– Сверните этот листок, – торопливо проговорил Осборн, вкладывая что-то ей в руку. – И никому его не показывайте.
