В его голосе было нечто такое, что обескуражило Молли, которая до этого пыталась убедить себя, будто явственное нездоровье Осборна отчасти является «нервическим», или, иными словами, воображаемым. Она вспоминала, как его позабавило несуразное замечание мисс Фиби, и говорила себе, что человек, который считает, что ему грозит непосредственная опасность, не станет бросать такие лукавые взгляды; однако озабоченное выражение отцовского лица заставило ее вновь пережить потрясение, которое она испытала, увидев, как переменился за последнее время Осборн. Тем временем миссис Гибсон была поглощена чтением письма от Синтии, которое мистер Гибсон привез из Лондона; в те времена высоких почтовых тарифов использовалась любая возможность доставить послание из рук в руки, а Синтия в спешке забыла столько вещей, что прислала матери целый список необходимой одежды. Молли слегка недоумевала, почему Синтия не обратилась с этой просьбой к ней, однако ей было невдомек, что по отношению к ней в Синтии нарастало отчуждение. Синтия пыталась бороться с этим чувством, гнала его, называя себя «неблагодарной»; на самом же деле она просто убедила себя в том, что низко пала в глазах Молли, и невольно отвернулась от той, кому стали известны ее греховные тайны. Она прекрасно сознавала, что Молли, не рассуждая, вызвалась помочь ей действием, хотя действие это вызывало у самой Молли отвращение; она знала, что Молли никогда ни словом не помянет ее прошлые ошибки и прегрешения, однако само осознание того, что эта славная, безгрешная девочка знает о ней столько постыдных тайн, охладило привязанность Синтии к Молли и желание с ней общаться. Она жестоко корила себя за неблагодарность и при этом радовалась, что Молли сейчас далеко; говорить с ней так, будто ничего не произошло, было бы непросто, и равно непросто было писать к ней про забытые ленты и кружева – ведь последняя их беседа касалась совсем иного предмета и вызвала с обеих сторон целую бурю чувств. Миссис Гибсон держала письмо в руке и зачитывала вслух обрывки новостей, которыми Синтия перемежала список своих пожеланий.
– Мне кажется, Хелен не так уж тяжело больна, – заметила Молли спустя некоторое время, – иначе Синтии вряд ли понадобились бы розовое муслиновое платье и гирлянда из маргариток.
– Не вижу никакой связи между этими двумя вещами, – с неудовольствием отозвалась миссис Гибсон. – Хелен не столь эгоистична, чтобы постоянно держать Синтию при себе, даже если она еще не поправилась. Я бы, собственно, сочла своим долгом не отпускать Синтию в Лондон, если бы полагала, что она будет день и ночь находиться в гнетущей обстановке комнаты больной. Кроме того, Хелен, должно быть, приятно слушать яркие, жизнерадостные рассказы о приемах, на которых бывает Синтия, – даже если бы Синтия не любила развлечений, я бы настояла, чтобы она пожертвовала собой и веселилась как можно больше, ради Хелен. Уход за больным, по моим понятиям, состоит в том, чтобы поступаться собственными чувствами и желаниями во имя того, чем можно скрасить долгие и тягостные часы болезни. Вот только не многие погружались в этот предмет столь глубоко, как я!
Миссис Гибсон сочла необходимым в этом месте вздохнуть и только после этого вернулась к письму Синтии. Из этого довольно бессвязного послания, которое зачитывалось в бессвязных отрывках, Молли смогла заключить, что Синтия рада и счастлива служить опорой и утешением для Хелен, но при этом легко уступает уговорам принять участие в многочисленных мелких развлечениях, которыми дом ее дядюшки изобиловал даже в мертвый сезон. В одном месте миссис Гибсон наткнулась на имя мистера Хендерсона, но тут же перешла на бормотание «так-так-так…», звучавшее весьма таинственно, хотя Синтия написала всего лишь следующее: «Мистер Хендерсон посоветовал тетушке от лица своей матери проконсультироваться с неким доктором Дональдсоном, большим специалистом по болезни, которой страдает Хелен, однако дядюшка не вполне уверен, не нарушит ли тем самым врачебный этикет». Далее следовало очень нежное, очень тщательно продуманное послание к Молли – за словами особой признательности за помощь прочитывалось гораздо большее. Вот и все; Молли ушла несколько подавленная, сама не понимая почему.
