Было раннее утро, и солнечные лучи светили сквозь нагие ветки деревьев. Сашиа отодвинула тяжелый полог, скрывающий их с Игэа в носилках, и воскликнула:
- Посмотри, Игэа - как сияют деревья рощи!
И он тоже выглянул, и приказал рабам остановиться и опустить носилки на землю.
Они пошли пешком через рощу. Листья, желтые и багряные, лежали под их ногами - ветра не было, и они не могли улететь прочь. Только солнечные лучи, играя средь обнаженных веток старых деревьев луниэ, заставляли светиться и деревья, и облетевшие листья, касаясь их.
Они подошли к пруду. На темной, усеянной листьями воде, замерли скромные рыбачьи лодки.
- Я всегда хотел управлять лодкой, - вдруг сказал Игэа. - Ходить под парусом, на веслах. И отец подарил мне лодку - в день, когда мне исполнилось двенадцать лет.
Игэа остановился и отвел взгляд. Сашиа незаметно взяла его за теплые пальцы его левой руки.
- Это была великолепная лодка, Сашиа! - продолжал Игэа немного изменившимся голосом. - У нее был белый парус и мачта, а весла были обрамлены деревом луниэ. И я все утро, пока мы завтракали, смотрел на нее из окна, и почти ничего не ел. Отец погладил меня по голове и сказал: "Ты рад, мальчик мой? Она твоя, эта лодка! Сегодня я научу тебя ставить парус!" И мать моя улыбалась. И я выбежал из-за стола и помчался по лестнице вниз, перепрыгивая через мраморные ступени... и впрыгнул в лодку, и схватил весла в руки, и ударил ими, отталкиваясь от берега...
Игэа умолк.
- Я уже умел грести - и я доплыл до другого берега. Счастливый, с кружащейся от счастья головой, я выпрыгнул из моей лодки, ничего не видя и не замечая. Я не заметил сокунов. Я не заметил их, и моего отца, постаревшего на двадцать лет, мать, мою гордую мать, упавшую перед ними на колени, я словно ничего не видел и не понимал... они куда-то потащили меня...помню одно - словно укус змеи... нет, сотни змей в плечо... вот сюда, справа... и я потерял сознание...
Голос Игэа становился все тише - словно ему было трудно говорить.
- А когда я очнулся, то ... - тут он попытался улыбнуться, - то я стал таким, как ты меня сейчас знаешь, Сашиа. И лодка, и лук - уже не для меня.
Он посмотрел на воду, сдвинув брови так, что над переносицей образовалась глубокая складка - от скорби и боли.
- Здесь холодно, Сашиа, - словно проснувшись, вдруг сказал он - заботливо и уверенно. - Хорошо, что мы немного погуляли - после этого треклятого пира каждый глоток свежего воздуха в радость.
- Теперь мы - домой? - спросила Сашиа, держась за его плащ.
- Да, к Аирэи.
Они оба умолкли, и в наступившей у темного осеннего пруда тишине раздались крики глашатаев с базарной площади, у храма Ладья.
- Что они кричат? - в неясной тревоге спросила Сашиа.
Игэа тоже был взволнован, но ничего не сказал. Они поспешно сели в носилки.
...Быстроногие и сильные рабы доставили их на площадь очень скоро.
- Эй, дорогу! - раздались выкрики стражников, но Игэа, слегка раздвинув шторы, дал знак рабам остановиться.
- Я думаю, Сашиа, тебе не стоит выходить наружу, - твердо, почти как Миоци, сказал он. - Здесь толпы народа.
- Что там происходит? - спросила девушка со все нарастающей тревогой. - Отчего они так кричат?
Игэа молча заворачивался в потрепанный плащ в полумраке носилок.
- Я схожу, посмотрю на все это поближе, - сказал он.
Но тут до них донесся крик глашатого:
- По древнему обычаю и закону Нэшиа Великого эти проповедники-карисутэ, странствовавшие по дорогам Аэолы и Фроуэро, и распространявшие свое гнусное учение, сейчас будут подвергнуты публичной казни.
Сашиа громко вскрикнула и хотела выпрыгнуть из носилок.
- Нет! - крепко схватил ее Игэа, удерживая. - Нет... - мягко повторил он. - Я не позволю тебе идти туда... не позволю тебе видеть эту казнь.
Он прижимал ее к себе, чувствуя, как стучит сердце сестры Аирэи Миоци.
- Обещай мне, обещай мне, клянись, что ты не выйдешь из носилок! - взволнованно говорил Игэа. Сашиа молчала, словно онемела. Наконец, она произнесла несвоим, пустым, невыразительным голосом:
- Это странники-карисутэ. Наверняка там дедушка Иэ. Они схватили его.
- Я пойду и посмотрю, - решительно и твердо произнес Игэа, - если ты обещаешь мне не показываться наружу.
- Хорошо, - сдавленно ответила Сашиа.
Он выскользнул из закрытых носилок, завернувшись с головой в серый шерстяной плащ, и начал с трудом пробираться сквозь толпу.
- Мкэн, - кто-то пошевелил штору носилок. Сашиа не шелохнулась.
- Мкэн Сашиа, - настойчивее позвал чей-то знакомый голос, и она узнала Нээ, бывшего раба Миоци.
- Я пришел сказать мкэн Сашиа, чтобы она не тревожилась о ло-Иэ - он сейчас в Белых горах. Он прислал весточку... тише, не открывайте занавесь... я ухожу, мкэн... протяните руку...вот так... это письмо для ли-Игэа.
...Игэа приближался к помосту для казни, но толпа уже была такой плотной, что нельзя было сделать ни шагу. Он уже видел трех приговоренных - их лица, открытые и полные степной красоты, как у его Аэй, теперь светились иным светом.
