— Почти сразу же после того, как вы у нас побывали, штаб фронта и редакцию отправили в Смоленск. А я остался: главный велел дождаться спецкоров, которые еще были в разъездах, и уже с ними двигать на Смоленск. К тому времени немцы уже через Днепр перескочили. Правда, мы об этом не знали. Ну, собрались, — не все, конечно, — поехали. На четырех машинах. А по дороге, за Чаусами, нас разбомбили. И главное, только выехали из лесу в поле, тут они и налетели. Ну, кинулись кто куда. Слева рожь и справа рожь. Все как на ладони. Людей много погибло, ни одной машины целой не осталось. Что делать? Пошли пешком. Думали, кто-нибудь да подбросит. Было нас поначалу одиннадцать человек: два шофера, еще кто-то пристал со стороны, да нас четверо, из редакции. А сегодня, — это уже на третьи сутки, — наткнулись на красноармейцев — человек пятнадцать. И командир с ними — младший лейтенант. Правда, в возрасте. Видать, из запасников. У них вроде как привал. Ну, мы увидели, обрадовались: свои все-таки, пехота, люди против нас бывалые, с ними будет полегче. Да-а…
— Готово, — товарищ батальонный комиссар, — перебил рассказ Сайкина Шибилов и, выбравшись из ямы, сел на березу несколько поодаль, вытер о траву руки, принялся мастерить самокрутку.
Сайкин уложил на дно могилы, куда уже просочилось на полштыка воды, толстый слой лапника, поверх него осоку, умершего осторожно опустили на эту подстилку и укрыли шинелью, во многих местах пропитанной кровью. Лопата была одна, Сайкин сам зарывал своего коллегу, в то время как Шибилов мастерил что-то вроде креста: столбик с плоской перекладиной. Когда Сайкин закончил кидать и, тяжело дыша, замер над холмиком, Шибилов взял у него лопату, подровнял у холмика бока, обложил его дерном. Затем положил на колени крест и, мусоля химический карандаш, спросил у Сайкина:
— Что писать-то?
— Я сам, — ответил Сайкин решительно, взял у Шибилова крест и принялся выводить каждую букву на не слишком ровной поверхности. Написав, отдал крест Шибилову, и тот воткнул его в изголовье могилы.
Алексей Петрович прочитал: «Шрайбер И.Л. 1918–1941».
Втроем постояли немного, затем Алексей Петрович и Шибилов вернулись к костру, оставив Сайкина одного у свежей могилы.
— Уж больно они убиваются, — произнес Шибилов, покачав головой. И то ли спросил, то ли предположил: — Может, сродственники какие, может, еще что.
— В деревню-то ходили? — спросил у Шибилова Алексей Петрович.
— Куда там! — махнул Шибилов рукой. — Вы только уснули, он и затих. Потрогали, а он уж и готов. Да и то сказать: штыком-то насквозь его продырявили. А потом еще и стрельнули. Крови-то вышло — ужас! Никакой доктор бы не помог.
— Как же это случилось?
— Да вот так и случилось, по дурости, можно сказать, — ответил Шибилов и, взяв котелок, стоящий сбоку от костра, подвесил его над огнем. — И главное что обидно, товарищ интендант третьего ранга, что свои же и убили. Мы-то сперва подумали, что раз наши, то теперь пойдем вместе к своим, а они оказались дезертирами. И командир с ними. Младший лейтенант то есть. Ну, собрались идти, а они говорят, что им с нами не по пути, что они воевать не хотят, что им и при немцах хорошо будет. Оно бы и обошлось, а только младший политрук Шрайбер стал их стыдить, что они предатели и все такое. Что их все равно расстреляют, а семьи их сошлют в Сибирь. Вот они и озлились. Один из них штыком… Шрайбера то есть. Ну, мы, значит, за оружие схватились. А ихний младший лейтенант… — тут Шибилов, оглянувшись на Сайкина, произнес почти шепотом: —…как закричит: «Бей, жидов!»… Даже и не жидов, а жидив. Хохлы, значит. Я извиняюсь, конечно, товарищ интендант третьего ранга. Ну и, значит, стрелять по нас. А мы уж потом по ним. Потому что неожиданно, как какие-нибудь фашисты. Опять же, нас было меньше. Но у них на шестнадцать человек всего четыре винтовки и один револьвер: побросали, наверное. А у нас все были с оружием. И все-таки нескольких наших убили. Ну и мы ихних тоже… уж не знаю сколько. И я все это время был рядом с батальонным комиссаром. С ним и отходил. Я две обоймы расстрелял. Да-а. А когда все стихло, мы вернулись. Из всех, кто остался на том месте, в живых только Шрайбер и оказался. Четверых наших еще и штыками покололи. А другие, которые с нами шли, неизвестно куда подевались. Ну, мы, значит, подняли Шрайбера и понесли. А потом уж вас встретили.
Солнце садилось, в лесу сгущались сиреневые сумерки. В воздухе носились летучие мыши, звенели комары. В котелке булькало варево, какая-то птица выводила время от времени нечто странное и тоскливое до невозможности, так что даже Шибилов покачал своей круглой головой и произнес с досадой:
— Вот ведь какое существо, товарищ интендант третьего ранга: ужас один. У нас эту птицу утопленницей зовут. По-настоящему-то ее выпью прозывают. Значит, где-то неподалеку есть болото и камыши. Выпь только в таких местах и селится. Очень скрытная птица. Я ее один раз только и видел за всю свою жизнь. Еще мальчишкой. Говорят, воды в рот наберет и ревет, как тот бугай по весне, в болото заманивает.
— Где это — у вас?
