Алексей Петрович попятился назад: там, сзади, метрах в ста отсюда, он миновал очень густые заросли крапивы и почти непролазный бурелом. Там лучше всего затаиться. И он забился под большую корягу, опутанную к тому же хмелем и огражденную со всех сторон почти непролазными малинниками. Искать здесь вряд ли будут. Хотя именно в таких буреломах и зарослях и надо искать. Однако выбора не было. Оставалось ждать. Чего? Скорее всего, ночи. Потому что сюда не доносилось ни звука. Точно и немцев никаких нет, будто они ему померещились.
Жизнь, как ни странно, вершилась и в этих неудобях — с человеческой точки зрения, конечно. Бегали туда-сюда по белесому от времени стволу мертвой ивы красные муравьи с черными головами, ползали жуки и гусеницы. Потом выползла откуда-то змея и повисла на суке пестрым ожерельем — и Алексей Петрович замер от страха и отвращения. Страх прошел лишь тогда, когда он заметил на голове змеи два ярких оранжевых пятна. Уж! Но отвращение осталось: он не любил и боялся этих тварей.
Уж пощупал воздух раздвоенным языком, поморгал круглыми глазами, затем скользнул вниз и пропал в траве. Зато рядом вдруг что-то зашевелилось, затем из-под бурой слежавшейся листвы выбралась большая жаба. Тотчас же на ее голову, как раз посередке между глазами, уселся комар. Жаба хлопала глазами, вращала ими, комар медленно наливался малиновым соком, толстел. Жаба вдруг подпрыгнула и задвигала нижней челюстью. Комара меж ее глаз не было. То ли улетел, то ли оказался в ее желудке.
Алексей Петрович почувствовал, как голодный спазм свел его внутренности в комок и наполнил тело болезненным ощущением неполноты и даже утраты. Подумалось, что при крайней нужде можно съесть и жабу. Только, разумеется, не сейчас. А когда выберется в лес на той стороне открытого пространства. Можно, наверное, есть и ужей. Китайцы, кто-то рассказывал… — не кто-то, а маршал Блюхер! — едят практически все. Даже крыс и мышей. И ничего. Жить захочешь, и сам станешь китайцем. У них и глаза наверняка потому стали узкими, что им все время приходится всматриваться в заросли и траву в поисках всякой ползающей, прыгающей и летающей гадости.
Впереди, где должны быть немцы, послышался рокот моторов. Иногда очень громкий. Затем рокот начал проваливаться куда-то и провалился окончательно — до полной и безраздельной тишины. Но эта тишина не заставила Алексея Петровича сдвинуться с места. Лишь когда солнце стало опускаться к лесу, он выбрался из своего укрытия и медленно побрел по уже хоженому им пути, поминутно останавливаясь и прислушиваясь. Вот и место, где купались немцы: обрывки газет, упаковки из-под галет и обертки от шоколада, пустые консервные банки, рубчатые следы от колес мотоциклов и машин.
Алексей Петрович поднял одну банку, другую: в них еще оставалось что-то съедобное, в иных банках так по целой ложке. Держа одну такую банку в руке, он с тоской огляделся: ему казалось, что деревья и небо смотрят на него с осуждением. И кто-то еще, кто наблюдает за ним из кустов. Он проглотил слюну и отшвырнул банку прочь.
Деревня все так же не подавала никаких признаков жизни. И улицы ее были пусты, и дыма над крышами не вилось, и собачьего бреха не слышалось. Не исключено, что жители попрятались в лесу. Или просто боятся выходить наружу. Надо только обойти деревню и подобраться к ней со стороны леса, чтобы в случае опасности можно было убежать и затеряться в зарослях.
Алексей Петрович пересек вместе с рекой открытое пространство, трусцой перебежал дорогу, углубился в лесную чащу. Шел осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, не задевать кусты, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением. Сперва сквозь заросли осинника проступили черные крыши с кирпичными трубами над ними, потом стены скотных дворов, огороды с картофельными грядками, плетни. Алексей Петрович выбрал ближайшую к лесу избу, самую неказистую на вид: и размерами поменьше, и труба вроде бы покривившаяся, и изгородь. Если бы он оказался в сходном положении лет двадцать назад, то наверняка выбрал бы избу получше. Но двадцать лет назад он не мог оказаться в таком же положении, а сегодня приходится выбирать, исходя из классовых понятий о добре и зле, о сочувствии и сострадании другому человеку, о преданности родине и власти. Бедный человек добрее богатого, участливей, сострадательнее. Хотя, разумеется, нет правила без исключений.
Миновав непременные заросли крапивы, примыкающие к лесу, Алексей Петрович приблизился к изгороди, и в это время скрипнула невидимая дверь и хлопнула — то ли в избе, то ли на скотном дворе. Алексей Петрович присел за куст бузины и даже фуражку снял, чтобы быть менее заметным.
И вовремя: из-за угла выбежал мальчишка лет двенадцати, спустил короткие штанишки и помочился на угол сарая.
— Э-эге-ей! — окликнул его Алексей Петрович. И еще раз, чуть громче: — Ма-альчи-ик!
Мальчишка медленно повернулся на звук голоса, огляделся по сторонам, поддернул штаны и пошел к забору, вглядываясь в заросли бузины. Остановившись возле перелаза, спросил тихо:
— Ты кто?
