Да, так оно, видать, и есть, но не бежать же Касьяну назад в депо и не выписываться же ему из партии — это казалось еще страшнее, чем просто сидеть и ждать, что произойдет дальше. Так и ждать — тоже вроде ничего хорошего не выждешь. И тогда порешили: что вышло, то и вышло, но пока снова не пришли среди ночи с ружьями и не увели теперь уж насовсем, не медля подаваться в деревню, к Касьяновым родителям. Тем более что давно звали. Когда же вся эта катавасия закончится, можно будет и вернуться. А за это время все позабудется, и Касьянова партийность — тоже.
Собрались и уехали.
Но партийность нашла Касьяна Довбню и в деревне. Впрочем, ничего страшного не произошло. Наоборот, Касьян даже стал вроде как главным человеком в Лужах, и без его ведома никто шагу не шагнет, даже беспартийный председатель сельского совета однорукий Митрофан Вулович…
Может, все-таки не зря вступал Касьян в большевики, может, и на пользу себе и своему семейству.
В двухэтажном кирпичном доме бывшей земской управы народ толпился не только в коридорах, но и на лестницах. Дым от крепчайшего самосада стоял так густо, что в десяти шагах уже нельзя разглядеть человека.
Касьян протолкался к регистрационному столу, за которым сидели две барышни из местечковых евреек, и стал в очередь, оглядываясь по сторонам.
Народ все малознакомый, много военных при саблях и револьверах. Барышни время от времени поднимали черные курчавые головки от списков и безнадежными голосами просили поменьше курить и не выражаться. Курящие, что стояли поближе, принимались разгонять дым руками и делать еще более частые затяжки, словно у них вот-вот отнимут самокрутки; голоса поблизости на минуту примолкали, мат слышался лишь из дальних углов, где во всю надрывались любители поспорить.
Зарегистрировавшись, Касьян пошел искать знакомых, заглядывая в комнаты, задерживаясь возле особенно оживленно спорящих о чем-то групп, пока не встретил Миколу Ведуновского, — Ведуна, если по-простому, — секретаря партячейки соседней деревушки под названием Вески.
Ведун, пожилой благообразный крестьянин, плешивый, но с седой аккуратной бородой, толстым носом и светлыми детскими глазами, очень походил на сельского священника, однако в партии состоял аж с двенадцатого года, успел повоевать с японцами, с германцем и больше года в Красной армии, пока не получил осколок в ногу, который там и остался.
Ведуна знали все не только в волости и уезде, но и в губернии. То есть, конечно, не все, но весьма и весьма многие. Он состоял членом всяких комиссий, выступал на собраниях, конференциях, отстаивая крестьянскую линию, ездил в Москву ходоком от уездного крестьянского схода и разговаривал с самим Лениным. К Ведуну шли председатели сельсоветов, секретари партячеек, крестьяне, а уж от него туда, куда Ведун укажет обратиться. Сам о себе Ведун говорил, что он член крестьянской партии большевиков, и эта партия стоит за то, чтобы крестьянину дать полную свободу, какую он пожелает. Его всегда сажали в президиумы, и он принимал это как должное.
Ведун стоял, окруженный секретарями, держал в руке какие-то бумажки и говорил тоненьким, но весьма убедительным голоском:
— Нонче положение такое, что без нас, крестьян, ничего не исделается. Промышленность порушена, в Поволжье голодуха, куда ни кинь, а все в крестьянина попадешь. Теперь главное, чтоб народ знал, чего ради он терпит всякие повинности, куда девается хлеб, бульба и прочий продукт — в том смысле, власти их едят или дают рабочему классу и голодающим… Ну, там еще Красная армия — это понятно…
— Понятно, как же, это мы понимаем, — откликнулось несколько голосов.
— Вот и Ленин, к примеру, говорит, что народ должен сам считать, что куда идет и кому достается. Потому что власть нонче народная, а не буржуйская. Поэтому я и говорю: мы не против, чтобы дать поверх налога, если наш же брат-крестьянин в Поволжье голодает, детишки мрут, старики там и прочие граждане. Но чтоб без обману. Так я говорю?
— Почему ж не дать, ежли, скажем, заплотют. Или там ситцем, гвоздями. Или мылом… Мыла уж сколько не видали. Бабы с хвощом стирают, а какая с хвощом, прости господи, стирка! То-то и оно.
— Про оплату не скажу, — тоненько увещевал Ведун. — А вот Ленин в «Правде» самолично пишет, что ежли что поверх налога, то крестьяне могут сами же в голодающие края собранный доброхотно хлеб и отвезть, чтоб из рук в руки. А то мы соберем, а куда оно подевается, неведомо. Значит, чтоб за это и голосовали.
— Понятно, проголосуем. Как же иначе-то? Как ты скажешь, Митрич, так и сделаем.
