Хотя… — Касьян поскреб затылок и огляделся, опасаясь, как бы кто-нибудь не подслушал его мысли, — …хотя, ежли придется возвращаться в Смоленск, партийность очень даже может пригодиться. В городе — совсем другое дело. Сказывают, что многие из тех, с кем Касьян тогда, в девятнадцатом, записался в партию, стали начальниками и ходят в чистых рубахах и кожаных куртках. Вот и знай теперь, где лучше. Но что бы там ни говорил Ведун, крестьянину партийность только вредит. А что жиды при власти обретаются, так и бог с ними: народ они головастый, к бумагам приспособленный, хотя и жуликоватый. Тот же Рафаильский, например, сказывали, обретается теперь в Москве, и при большой должности. А вот Касьяну власть не нужна и даром.
Народу в зале набилось много, даже в проходах сидели, и стоял беспрерывный гул от голосов, и куда ни глянешь, почти у каждого рот открыт и руки снуют так, что кажется: вот-вот начнется всеобщий мордобой, отчего председательствующий несколько раз тряс колокольчиком-боталом, снятым с какой-нибудь коровы, призывая собравшихся к порядку.
Наконец народ угомонился, и собрание началось.
Сперва выступил секретарь волкома, за ним — очкарик из губкома, потом какой-то военный. Все говорили об одном и том же: международное положение, внутреннее положение, голод, разруха — и все это по вине международного империализма, следовательно, требует от крестьян мобилизации ресурсов для поддержания соввласти и мировой революции.
После них выступал представитель Наркомпрода из Москвы, и едва секретарь волкома назвал его фамилию: Рафаильский, так Касьян тут же и узнал того самого аптекаря Соломон Абрамыча, который приходил к нему ночью в черной кожанке, потом руководил субботником по ремонту паровозов и принимал в партию отличившихся деповских. Точно, это был тот самый Рафаильский, только с тех пор он обзавелся очками на шнурочке, то есть без дужек, которые закладывают за уши, раздобрел и как бы полинял: чернота с него слезла, как слезает воронение с науглероженной стали после длительного пользования. И голос стал другим, то есть не хриплым, а округлым и басовитым, как звук чугунного колокола, и движения тоже округлыми и мягкими. Вообще говоря, он стал очень походить на бывшего хозяина железнодорожных мастерских, которого когда-то вывезли из мастерских на тачке и сбросили в яму с мазутом.
Рафаильский говорил о том, какие меры принимает советское правительство по искоренению голода в РСФСР, как крестьяне других губерний советской страны откликаются на эти меры правительства. Получалось у Рафаильского, что везде откликались весьма положительно, с энтузиазмом, проявляя революционную сознательность и сплоченность вокруг большевицкой партии.
Каждому выступающему хлопали, и Касьян тоже хлопал. Хлопал и Ведун, сидевший двумя рядами ближе к президиуму и по каким-то причинам на сей раз в него не посаженный.
А почему, собственно, не похлопать? Человек старается, говорит умные слова, похлопать просто необходимо.
После Рафаильского начали выкликать товарищей из зала. Те тоже говорили о международном положении и пролетарской солидарности, о смычке города и деревни, о долге крестьян помогать остальным трудящимся.
Где-то после четвертого-пятого выкликнутого из зала оратора потянул вверх руку Ведун, но в президиуме руки его как бы не замечали. Раз не заметили, два — Ведун не выдержал, поднялся и, переваливаясь с боку на бок по причине ранения, пошел к сцене вместе с другим оратором.
Возник шум, кто-то захлопал в ладоши, кто-то крикнул:
— Слово товарищу Ведуновскому! Просим!
В президиуме зашушукались.
Ведун добрался до стола президиума, стал что-то говорить секретарю волкома, потрясая зажатыми в кулаке бумагами. Речь уже взошедшего на трибуну оратора потонула в шуме, он замолчал, пожимая плечами и натянуто улыбаясь. Но вот Ведун решительно шагнул к трибуне, и оратор, испуганно глянув в сторону президиума, поспешно сошел в зал.
В зале притихли.
Ведун по-хозяйски умостился на трибуне, положил на ее края большие темные руки, прокашлялся и заговорил своим высоким, но убедительным голосом:
— Товарищи партийцы и кто тут еще присутствует из сознательных граждан! Расея-матушка, не в пример другим царствам-государствам, сильно размахалась во все стороны, но это ничего не значит, потому как держаться в ней все должны вместе, будто в одной большой деревне, чтоб, если у кого недород или, предположим, пожар случился, всем миром встать на ноги, пахать там или тушить. Так велось от роду, нам от дедовских обычаев отходить негоже. Поэтому помочь нашим братьям-крестьянам, что обретаются на Волге-матушке, необходимо по всей человечности и, так сказать, партийности. Мы не против такой помощи, хотя очень даже надо разобраться, почему такой на Волге случился среди крестьянского населения мор, что, сказывают, доходит до людоедства.
