– Я вас прощаю, – процедил он почти по слогам.
Родхен приподнял бровь, перечёркнутую бороздой шрама. Он отлично знал, что это всё не входило в обязанности гвардии, но только уточнил деловито:
– Испросить ли у храма магов?
Адлар отвернулся и крепче взялся за поводья.
– Конечно. Пусть Совет поднимает всех. Они знают, что делать. Это не первый на их памяти догорающий Договор. После моего возвращения их, помимо прочего, ждёт внеочередной «Путь милосердия».
Конь тронулся, стоило коснуться пятками его боков. Родхен тяжело глядел в спину, но вскоре воздух прорезали его грубоватые отрывистые приказы. Ночь покачивалась вокруг, ещё светлая, тревожная, отравленная непрошеным заревом. Казалось, это не горизонт подсвечивается, а тугая верёвка, красная, пропитанная кровью, смыкается вокруг горла Адлара.
Видимо, так и чувствует себя король, когда наступает пора обновлять Договор. Может, он и пляску огня скоро ощутит на своей коже так же, как земля, на которой он пляшет?
– Это что там такое? – удивились сзади. – Пожар, что ли?
Адлар выпростал руку, придержал второго коня за узду и едва поборол желание сложить пальцы в карающий жест. Вместо этого отпустил узду и холодно велел:
– Никогда меня не опережай. Это пожар. Что тебе известно о том, как маги изгоняют лихо?
Дарованный держался в седле ровно и гордо, словно не чувствовал ничего, кроме прохлады ночи и лёгкого ветра. Словно плеть не прошлась по нему двадцать пять раз, как приказал Адлар.
– Ну-у, – протянул он и облизнул губы, выдавая волнение, – что-то там выплясывают, дрыгая руками, а потом говорят: «С вас три золотых».
– Маги усмиряют лихо молитвой и кровью. Тебе должны были рассказывать.
– Да? А я, верно, не слушал, – сверкнула легкомысленная бледная улыбка. – У меня же дело маленькое – красиво помереть для блага, как говорится, наших земель. А до того откормиться хорошенько, чтоб жертвенный барашек вышел что надо. Тут уж что успел, то успел! А этими вашими магическими штучками я, Ваше Величество, голову не забивал.
– За мной, – отрезал Адлар и пустил коня в галоп.
Пожар полыхал неподалеку. Час-другой скачки – и дымная завеса защиплет глаза. Повезло. Обыкновенно Договор истончаться начинал на границах. Горели самые отдалённые деревни, а потом они же гнили в болезнях, если не успеть подготовить Дар прежде, чем земля изголодается. В том, что пожар вспыхнул недалеко от столицы, было что-то тревожное и скверное, но и управятся они за несколько часов.
Дарованный обогнал его спустя пару минут. Оглянулся, сверкнув улыбкой, и умчал вперёд, неизвестно как выжимая из породистого, но не лучшего жеребца скорость тысячи лютых ветров. Адлар выругался громко в воздух, пришпорил своего и ощутил, как ветер с яростным свистом хлещет в лицо и сдувает с него всё – воспоминания, ужас, смирение перед неизбежным. Злость, тысячу масок, всё невысказанное и гниющее, всё до последней капли.
Спереди доносился хохот, такой заливистый, словно смеялся не Дарованный – а сам Лихту, вечно пьяный, дурной, бездумный. Они миновали поле, засыпающее после жатвы, миновали жидкий пролесок из куцых деревьев – и там, где пролесок переходил в мост, белое с чёрным каменное чудовище, хребет которого показался над рекой, Дарованный рванул поводья влево и увёл коня к воде. Адлар зарычал и повторил. Пустое запястье горело огнём и зудело так, словно его искусала тысяча ос. Хохот смешался с рокотом ветра и оборвался – когда Дарованный пригнулся над крупом коня и полетел над обрывом там, где река сужалась до нескольких метров.
Адлар испытал два приземления – чужое, когда ликование вспыхнуло в груди и вырвалось смехом, руганью и слезами, и своё – когда удовлетворение кольнуло куда-то под сердце и вернулось мыслью: «Убью».
Знакомое движение, вскрик, падение – он видел, как летит на землю чужое тело, как скрючивается, хватаясь пальцами за увядшую траву, как хохот превращается в плач.
Адлар спешился, подошел, выпрямил ладонь. Наклонился, перевернул упрямого идиота на спину рывком, присел на одно колено. Нутро туго скрутило.
– Ты никогда, – прорычал, глядя в распахнутые, полные влаги и ярости глаза, – никогда не будешь делать ничего поперек моей воли.
– Да пошёл ты, – выкрикнули в ответ – хрипло, кое-как протолкнув следом смешок. – Пошёл ты, король. И воля твоя пошла. Я в твоём пожаре и сдохну, так что – пошёл-ты, мать твою.
