Пощёчина могла выйти сильной, но не случилась – Адлар уронил туго затянутую в перчатку руку в траву, не коснувшись лица Дарованного. Ярость в чужом взгляде, раздражающем, слишком живом, сменилась удивлением, почти растерянностью.
– Придурок, – выплюнул Адлар и встал. Он и так позволил себе чересчур много. Кинуться в погоню, сорваться… Собственные действия вдруг предстали, словно насквозь просвеченные полуденным солнцем. Нелепые, недопустимые действия. Он не просто кинулся в погоню, он ещё и собственной рукой стащил мальчишку на землю, как тупую собаку, разинувшую пасть на то, что не сожрёт. Оправив одежду, Адлар кинул через плечо: – Мы едем угомонить проклятый огонь, а не обновлять Договор целиком. Вместо тебя я мог бы взять любого мало-мальски толкового мага. Ты для Договора пока, как седло для свиньи – надеть можно, да проку никакого. Сядь на несчастную лошадь и прекрати драматизировать.
– А если нет?
– Если нет – заставлю. Напомнить, как?
Он не выполнил жест – наметил, но этого хватило. Дарованный скривился и, проглотив жалобы, поднялся на ноги.
– Так и взял бы кого толкового. Попрятались они все от тебя, что ли? Я-то тебе зачем…
– Запоминай, – коротко ответил Адлар и замолчал.
К мосту вернулись шагом и прошли по нему шагом – Адлар почему-то всё не мог отдышаться, словно лёгкие стали трудиться как-то иначе, словно воздух им больше не подходил. Словно его было мало. За мостом оглянулся коротко, зацепил Дарованного взглядом – как пса, взял рукой за ошейник и пустил коня в галоп.
До самого зарева он ехал первым. Сменил галоп рысью, когда дыма стало слишком много. Когда пришлось зажать рот рукавом, чтобы не кашлять, хрипло приказал:
– Слезай.
Чужие ноги ударились о землю, послышалось шипение – видно, давали знать о себе следы наказания.
– Отпустим лошадей, – велел Адлар. – Дальше пешком.
Остановились, когда затих вдали стук копыт. Дым густел на глазах.
– Подойди, – бросил Адлар через плечо.
Затрещали ветки, тщательно раскидываемые носками сапог. Дарованный замер рядом, по левую руку, и ехидно осведомился:
– Ну и что? Вдыхать благословенный дым и думать о стране?
Возможно, стоило использовать путь. Подготовить, предупредить.
– Нет, – медленно возразил Адлар и оглянулся на него почти с сожалением, но тут же прикрыл глаза. Дым лез в нос, в рот, облеплял голову. – Раздеться. Лечь на землю. Дальше… Я.
– Ты – что?
Он ощетинился весь – как ёж на картинках в энциклопедии морского путешественника. Адлар даже не сразу понял, в чём дело, и только спустя несколько долгих, пропитанных горечью и духотой секунд сказал:
– Рехнулся? Нужен контакт твоей кожи с землёй. И всё. Давай живее.
Дарованный сцепил зубы, попятился. Адлар сжал пальцы. Чужое тело рывком двинулось вперёд и почти повалилось на траву.
– Разденься.
В детстве, когда он ещё не представлял толком, что такое пожары и болезни, ему преподносили это всё как сказку. Мама сажала его за стол, клала перед ним шершавые, словно пережёванные кем-то листы бумаги, окунала кисть в чернила и роняла в центр листа густую каплю. Та застывала на секунду, потом вздрагивала и пускала корни. Вправо, влево, вниз и вверх – чёрные некрасивые линии тянулись во все стороны. Мама говорила: «Однажды в далёком-далёком крае, где нет ничего, кроме ветра, родилось лихо».
Злое лихо, бездумное лихо. Гулящее, приходящее, вечно голодное, вечно страждущее. Пусто ему было в краю ветров, пусто и голодно, и пошло оно гулять по миру. В южный край пришло – и выпило всю воду из глубоких озёр, в северный пришло – и проглотило солнце. Пришло на восток – и рухнули замертво все верблюды и ослы, что гуляли под тамошним небом. На запад отправилось, а там его уже ждали – с трепетом и мольбами. И услышало их лихо, и усовестилось, и решило, что пришло время и ему приносить дары. Обернулось оно тогда человеком, выгребло из карманов пастушьей куртки горсть камешков и швырнуло наземь. И сказало: «Дарую вам хвори диковинные».
Так и гуляет с той поры лихо по миру – хворями, потопами, огнём яростным, мором осенним, зимами лютыми, куда глянет – там гибель, куда ступит – там пустошь. Долго плакали люди и умирали, с ним повстречавшись, пока один не встал посередь земель опустевших, не вырвал своё сердце и не швырнул его в небеса, молясь великой Ташш. И услышала она его – и там, где была дыра в его груди, выросло новое сердце, чёрное, как уголь, и крепкое, как камень, и могло оно давать и забирать, и лихо не смело подойти к тому, кто носил его.
– Ну и что дальше?
Мысли качнулись, осели мутью на дно бокала. Адлар разлепил глаза, отёкшие от дыма и жара, вытянул руку, наугад поймал чужое запястье, погладил пальцами ленту. Горло саднило, и получилось только прошептать:
– Ляг. Ты почувствуешь. Земля сама возьмёт тебя.
– Счастье-то какое. – Дарованный вывернул руку, хмыкнул уже снизу, раскинувшись на подёрнутой дымкой земле, как на шёлковых простынях. – Ты хоть слышишь, как это всё звучит? Точно как в весёлом доме. Девок только не хватает. И…
