Тиль ничего не понял, поэтому снял рубашку молча и позволил странной девчонке делать всё, что она там себе задумала, и только когда лопаток коснулись лёгкие пальцы, нанося ядрёно пахучую и до мурашек холодную субстанцию, поёжился и выдавил:
– Слушай, ты кто вообще?
– Много будешь знать – голова лопнет.
– Тебя кто послал, Величество это блаженное?
– Тебя, что ли, по голове били? – фыркнули из-за спины. – Я же сказала – «тайно», тайно я тут.
– Кто знает, – пожал плечами Тиль и тут же, конечно, об этом пожалел. Лёгкая рука, ага, конечно. – Может, это такой умный ход – он посылает ко мне сочувствующую красавицу, она меня лаской да болтовней ублажает да выведывает, набрался я там, у жестокого бородача, ума или не набрался.
– Не набрался, – правильно определила девчонка. – Это я и так вижу, и если твоё предположение верное, то донесу Величеству, что всё ужас как плохо.
– Мне конец, – вздохнул Тиль и поднял руку, обмотанную лентой. – А это можно как-то снять? Ты видела таких, как я? Ну, всяких жертвенных барашков? Удавалось кому-то от этой пакости избавиться? Догадываюсь, что нет, но мало ли, о чём не знают простые смертные…
– Можешь руку отрубить, – дружелюбно предложила девчонка. – Правда, он потом тебе эту штуку на шею повяжет, а без головы жить уже потруднее.
Шустрые пальцы бегали по спине, унимая зуд и тягучую боль, а жить становилось изумительно прекрасно, и с каждым мгновением всё прекраснее. Тиль оглянулся через плечо, чтобы поглядеть на свою нежданную благодетельницу. Что она не засланец короля, он уже был почти уверен. Может, чей-то ещё засланец, хрыча Мано, например. С него бы сталось, только не выглядел он таким любителем маскарада, чтобы в шпионы брать девку и мальчишкой наряжать.
Сама она, может, пришла? Понеслись по дворцу слухи, что у короля новый питомец, и взбрело в голову какой-то кухонной служанке пойти поглядеть.
Она словно услышала его мысли – поглядела, как на дурачка, который пытается на спор в рот кулак засунуть.
– Ты с кухни?
– С кухни, с кухни. Кто, ты думаешь, дворцовые тарелки вылизывает так, чтоб блестели?
– Значит, не с кухни, – вздохнул Тиль.
Потянулся почесать спину – вздутые полоски больше не зудели, но щекотали кожу тонкие струйки нагревающейся и тающей мази, стекая на поясницу. По ладони немедленно хлопнули, испачкав запястье этой самой мазью. Тиль поднёс к носу, принюхался. Мать такое не использовала, и знакомые ему лекари – тоже. Пахло едко, пряно и холодно, словно творожистую субстанцию сотворили из талого снега.
– Это вообще что?
– «Слеза богини», – подсказала девчонка, и у Тиля глаза полезли на лоб.
– Это то самое неприлично дорогое средство, которым мажут свои прыщи богатейшие люди наших земель? Одна капля которого способна чуть ли не оживить мёртвого, если он ещё не помер окончательно? За одну каплю которого можно стадо коров купить и винный погреб в придачу?
– Ага. Чувствуешь себя важной персоной? Кому бы ещё «Слезой» лечили следы скучнейшей порки.
– Ты либо стащила это и совсем без мозгов, – качнул головой Тиль то ли восхищённо, то ли потрясённо: нет, до такого даже он бы не додумался. – Либо взяла по праву, и тогда я вообще не знаю, кто ты, в конце концов. И тем более – с чего тебе о моей спине печься.
– Да плевать мне на твою спину, – снисходительно фыркнула она, забирая с одеяла плошку и легко поднимаясь на ноги. – Зря тащила таз, фу, теперь обратно нести. Я-то думала, ты тут умираешь лежишь, истекаешь кровью и стонешь в потолок… Плевать мне на твою спину, по большому счёту. Я не о тебе думаю. Хотя ты ничего так, мы бы подружились с тобой.
«Если бы тебе, – имела она в виду, – не надо было вскорости помирать». Очень мило, действительно. Тиль смотрел, как она задувает свечи, ставит плошку в таз, берёт его под мышку деловито, привычно. Нет, она не кухонная девка, она прислуживает кому-то вот по этим всем мелочам – принести воды для умывания, застегнуть пуговки на манжетах, а то, не приведи богиня, высокородные господа не справятся.
– Да не может быть, – сказал вдруг Тиль. – Погоди, ты же не ему прислуживаешь? Он кретин, но не признать девку в этом твоём дурацком маскараде…
– Ты не нарывайся больше, – посоветовали уже от двери. – Это мало кому позволено, и ты пока не в их числе.
Первый пожар вспыхнул на закате. Адлар увидел серое марево, поднявшееся над горизонтом, ещё раньше, чем гонец из дальних деревень добрался до дворца. Дым всё поднимался и поднимался, вливался в густые синие сумерки, поедал звёзды и перья лёгких осенних облаков. Пахло дождём, землёй и гарью. Даже не гарью – жжёной бумагой. Письмами, которые тлеют в камине. Записками с мольбами, которые жгут в недрах храма. Листки кукожатся в металлической чаше, скрипят, умирают.
Адлар слушал гонца, заикающегося светловолосого мальчишку, и смотрел вдаль. Там, где сумеречный лес становился пеленой дыма, появлялась тёпло-красная, едва заметная линия пламени.
