Он навсегда запоминал лицо первого. Имена стирались, как и преступления, а лица – худых, плотных, испуганных, кричащих – оставались и приходили дурными ночами, когда луна исчезала с неба. Те, что шли со второго по шестого-седьмого, помнились потом смутно – кивком головы, стиснутыми в замок пальцами, какой-нибудь особой манерой произносить слова. А те, что шли ещё дальше, не запоминались вовсе – как картинки в книге, которую листаешь, не открывая.
И последний.
Всегда оставался последний.
– Сколько тебе лет? – после того, как тишина сделалась совсем плотной и сухой, зудящей, спросил Адлар.
У трона сидела, кутаясь в рубаху, как в одеяло, девчонка с худым лицом, усеянным наполовину веснушками, наполовину – уродливыми тёмными пятнами. Вся она была тусклая, как мотылек. Комкала рукав и молчала.
– Я задал вопрос! – хлестнул Адлар, и девочка замерла, уронила руки на колени. Он перевёл взгляд на дознавателя, и тот сложил своё сухое тело в поклон:
– Тринадцать, Ваше Величество.
Мысли давно превратились в однородное серое месиво. Не мысли – скудная походная похлёбка. Липкая жижа, что остаётся, если выварить зерно. Адлар попытался вспомнить, что произнёс дознаватель, когда вводил девчонку в зал, и не смог. В висках заныло. Думать не хотелось настолько, что Адлар чуть не выпалил «приговариваю тебя к казни», просто чтобы эта часть дня наконец кончилась.
– Что ты сделала? – вместо этого спросил он, захлебнулся вновь сгустившейся тишиной и закричал: – С тобой говорит король! Отвечай немедленно!
Он видел, как маленькое, заострённое в плечах тело затряслось крупной дрожью.
– Позвольте, Ваше Величество. – Дознаватель снова согнулся и поведал: – Богохульница, Ваше Величество.
За узкими окнами потемнело: тучи обложили дворец со всех сторон, подгоняемые яростными ветрами. Никто не смел прервать церемонию и зажечь факелы, и зал купался в сумерках, которые спрятали лица людей, стёрли разницу между чёрными одеждами Совета Ташш и серыми – Дворцового Совета. Стёрли трещины на колоннах и чёрточки между тяжёлыми плитами, которыми был выложен пол.
Адлар улыбнулся закаменевшим лицом.
– И как она хулила богиню, если даже открыть рот не умеет?
– Это наглое дитя утверждало, что она – голос богини, – поведал дознаватель. – А также глаза богини, руки богини и душа богини.
Темнота сгустилась, словно дворец вдобавок накрыли огромными ладонями и спрятали даже от серого пасмурного света. Адлар коротко рассмеялся, встал, спустился по низким каменным ступеням. Вытянул руку в перчатке, коснулся подбородка девчонки, возомнившей себя неизвестно кем.
– Так ты, значит, душа богини?
На него смотрели пустые, не хранящие ни следа мысли глаза. Такие были у Пустых и у мёртвых. Но тут девочка моргнула и дрожащими губами прошептала:
– Страшно.
– Оказаться в тронном зале в День Милости? – улыбнулся Адлар. – Да. Это действительно страшно. Но разве ты не думала об этом, когда так нелепо богохульствовала?
– Не мне, – тихо сказала она. Запястье свело короткой судорогой, и Адлар отвёл руку. Девочка опустила голову, ссутулилась и ещё тише произнесла: – Тебе. Она говорит – тебе страшно.
Поднялся гул – тучи выплеснули на дворец и окрестные земли холодный осенний дождь.
Адлар отступил.
– Казнить худшим образом, – приказал, не слыша собственный голос.
И вышел, не оборачиваясь.
В ушах звенело. Дворец задыхался под тугими струями дождя, как человек, которого пытали, окуная в ледяную воду, и не давали толком отдышаться в паузы. Адлар шагал по коридору так стремительно, что почти не разбирал дороги – и чуть не налетел на застывшего в поклоне старика Мано. Отшатнулся, влетел плечом в стену. Мано рухнул на колени и припал лицом к полу.
Адлар мысленно выругался и велел:
– Встань!
Мано поднялся, с трудом отодрав от пола старческие колени, замер, подрагивая всем телом. Его давным-давно следовало отправить на покой, но Адлар поклялся матери, что не выгонит старика, пока он не станет совсем плох – в благодарность за то, что давным-давно он спас ей жизнь, на руках вынеся из пожара, учинённого заговорщиками. Благословенный Договор существовал уже тогда, и заговорщики попадали замертво, едва бросили факелы, но этого хватило: огонь чуть не превратил замок в руины.
– Что ты хотел? – скупо поинтересовался Адлар.
Хрустнула под ливреей старая спина, бесцветный голос полился на пол:
– Господин Дарованный с прискорбием сообщил, что не научен грамоте, посему не может использовать письменные принадлежности по надобности.
– Что? Ты меня караулишь в коридоре, чтобы доложить, что этот… господин Дарованный – деревенский идиот? Мано, ты издеваешься?!
– Кроме того, – пробурчал тот, – господин Дарованный уничтожил комнату, любезно предоставленную господину Дарованному.
– Он – что?
Мано привстал из поклона, чтобы набрать воздуха в лёгкие, и Адлар остановил его движением ладони.
– Ладно, умолкни. Я услышал. Иди, Мано.
