Угодливое бормотание ударило в спину, и Адлар ускорил шаг. По коридору до конца, через галерею, залитую пасмурным светом, стиснутую ливнем со всех сторон. Наверх, винтовая лестница, ещё одна галерея. Внутри головы разгорался лютый, всё пожирающий пожар.
Дверь в покои Дарованного Адлар толкнул с такой силой, что та впечаталась в стену с грохотом, похожим на раскат грома.
Хватило одного взгляда, чтобы оценить, что означало «уничтожил». Единственное, что уцелело – это кровать. На ней Дарованный и возлежал с книгой в руках. Руках, измазанных в чернилах по локоть.
– О, – Дарованный отложил книгу, – Величество пришли. Как день прошёл? От скольких неугодных завтра избавите благословлённую великой богиней страну? Я ж не ошибаюсь, что сегодня День Милости?
Беда была в этом – он открыл рот.
Не испугался, не промолчал, не сделал вид, что не заметил шума распахнутой двери.
Дарованный открыл рот и произнёс именно эти слова – и Адлар почувствовал, как пожар съедает его самого целиком, до косточки, до последнего куска кожи.
Он никогда не делал этого прежде, но его учили. Короткое движение пальцами – и Дарованный изогнулся и закричал. Нелепо распахнутые глаза, судорожно хватающиеся за воздух руки. Адлар расслабил ладонь и велел:
– Попробуй снова.
Дарованный скатился с кровати, вскочил. Впился взглядом в обвитое лентой запястье. Попытался подцепить пальцами свободной руки.
– Я сказал – попробуй снова, а не «сними ленту».
Во второй раз он не закричал – рухнул на пол, обхватил себя руками, затрясся. В комнате сделалось ощутимо жарче. Адлар выждал ещё пару секунд, прежде чем остановиться. Подошёл, схватил пальцами вспотевшее лицо – не Дарованного, не благословлённого богиней.
Испуганного мальчишки.
– Кто ты? – спросил Адлар.
Дарованный часто дышал и явно услышал не сразу – но Адлар был готов дать ему немного времени. Несколько судорожных вдохов и выдохов – и он повторил:
– Кто ты?
Дарованный вдруг отшатнулся, сел на полу, ухмыляясь, вытер тыльной стороной ладони взмокший лоб.
– А вам какую версию, Величество?
Адлар сложил губы в улыбку, а пальцы – почти в то самое движение, и тихо засмеялся, когда в упрямых глазах заплескался страх. Правильно. Бойся, Дарованный. Бойся, потому что никто не позволит тебе умереть раньше срока. И быть отвратным Даром – тоже. Отвратным, неблагодарным, портящим вещи, невежливым, порочным. Ты будешь таким, каким надо. Если умный – сразу, если идиот – через уроки. Усвоишь всё до последней капли, обучишься всему, чему нужно, и умрёшь, распятый на клочке земли в окончание нудного долгого ритуала. Как. И. Должно. Быть.
– Ты – Дар, – сказал Адлар, опуская руку. – Ты принёс клятву, принял чёрную ленту и теперь не принадлежишь себе. Забудь своё имя и уйми мятежную душу: она больше не твоя. Изволь запомнить.
– Это такое королевское «подумай над своим поведением»? – Ухмылка снова поползла на лицо этого идиота.
Пожар всё не угасал. Полыхал, выжигая всё, кроме голого, яростного желания – что? Подчинить? Сломать? Адлар шагнул вперёд, коротко коснулся чужого лба рукой в перчатке из тонкой, лучшей в королевстве кожи. Она не холодила, не была шершавой или грубой. Почти как человеческая.
– Да, – согласился Адлар почти ласково. – Именно это. А чтобы ты думал лучше и деятельнее, тебе помогут.
Когда плеть опустилась на спину в десятый раз, Тиль понял, что молчать нет смысла, и наконец позволил себе заорать во всю мощь лёгких. Сначала казалось – этот здесь, прячется где-нибудь, смотрит своими звериными глазами, и лучше сдохнуть, чем дать ему услышать хоть что-то. Но плеть всё пела и пела, палач напевал тоже – сквозь плотно сомкнутые губы какую-то дурацкую песенку, из тех, что заводят в трактирах после второй кружки пива. Тилю даже казалось, он узнаёт мелодию, хотя песни эти были все об одном – девицы, груди, глаза, плохой конец.
Крик оборвался, и песня палача – тоже. Он хмыкнул в густую бороду:
– А я думал, ты там помер. Чего, живой ещё?
– Да не дождётесь, – выдавил Тиль и вдруг засмеялся, повиснув на цепях, которые тянулись от обручей, стиснутых на его запястьях, к безучастным стенам. – А чего это вы со мной… Того… Не велено же люду простому рта открывать с такой важной птицей, как я теперь…
– Птица, – фыркнул палач, – какая ты птица… Птенец.
– И не боишься? А ну как Величество прознает?
– Стены толстые, – сказал палач, и плеть взвилась снова.
Днём Тиль не верил, что этим и правда кончится. Величеству вслед он только разухмылялся, а когда спустя час никто так и не пришёл, чтобы учить его хорошим манерам, окончательно уверился – Величество не идиот и раньше времени свой драгоценный сосуд не тронет.
