В лесу запахи смешались – дым, сырость, хвоя – и ударили в голову. Лошадиные шаги по старым иголкам, треск веток, приглушённые голоса – всё слилось в один гул. Тиль закрыл глаза – и то, что приходило к нему, переполняя, подступило теперь со всех сторон, впитываясь в кожу, забираясь под ногти, путаясь в волосах, забивая нос, рот и горло. Он не различал больше ни стука копыт, ни усталого влажного дыхания лошадей, не понимал, где заканчивается он сам и начинается весь остальной мир. Он будто становился и ветром, и землёй, и каждым камнем, попадавшим под копыта, и каждой птицей, улетающей от пожара, и каждым домом, что стал пеплом.
– Тю, вы посмотрите, на нём же лица нет. Кто дал ребёнку смотреть такие ужасы?
Хлопок по щеке, по другой. Тиль распахнул глаза. Над ним склонялся, пожёвывая еловую веточку, Лихту. Что? Почему он лежит? Куда всё делось – чёрное, золотое, камни и ветры?
– Вот, – сказал Лихту и ткнул пальцем в сбившуюся ленту на запястье Тиля, – всегда с вами так. Начнут играть во взрослые игрушки – и смотри потом, как с ума сходят…
– Я знаю, откуда ты появился, – поведал ему Тиль, с трудом узнав свой голос.
– Да что ты говоришь! – восхитился Лихту, округлив глаза. – Я тоже знаю, откуда ты, но не кричу же об этом на каждом углу.
– Ей было плохо, она тебя позвала, и тогда ты появился оттуда, из тёмного, куда ничего ещё не упало, оттуда всё появляется…
– Да-да. – Он закатил глаза и влепил Тилю ещё одну оплеуху. – Избавь меня от пересказа старых унылых историй. Поднимайся давай. Твоё Величество тебя зовёт.
Уже?
Они разве уже доехали?
Лихту отошёл, хрустнув коленями – почему у него они хрустят, он же вообще даже не человек, у него и коленей-то как таковых нет… Отошёл к подёрнутому дымом кусту шиповника с подмёрзшими вялыми ягодами. Сорвал одну, сунул в рот. Там же сидели на земле притихшие стражники, напряжённые и хмурые. На месте их удерживал, казалось, только приказ Родхена – тот, прильнув спиной к поникшему клёну, не сводил глаз с чего-то за спиной Тиля.
Сглотнув, Тиль оглянулся… И увидел их.
Мертвенно-бледный Адо сидел на коленях, запрокинув голову, и смотрел на девчонку в одеялах. Она придерживала верхнее своими тонкими до тошноты руками, словно игрушечными. Спутанные сальные волосы некрасиво болтались, и девочка бы казалась изломанной, несчастной куклой с человеческий рост, если бы не держала спину так прямо.
Слепые глаза смотрели прямо и беспощадно. Не моргая.
«Они говорят, – понял Тиль. – Как-то говорят, не открывая ртов, и отлично понимают друг друга».
Что-то в груди заворочалось, словно смысл этого разговора, простой и жуткий, был где-то рядом, только руки протяни.
Девочка вдруг повернулась к нему, взгляд белых глаз обжёг, заставив вжаться спиной в толстые корни прочно впившегося в землю дерева.
Величество обернулся тоже, моргнул, возвращая взгляду ясность, и сглотнул. Тиль видел, как тяжело дрогнул кадык. Легла на землю слабая ладонь, и Величество с трудом поднялся, ссутулив плечи, словно у него болел живот и выпрямиться было никак невозможно.
Тиль сам не заметил, как повторил его движение и шагнул навстречу – как раз вовремя, чтобы поймать пошатнувшегося ни с того ни с сего Адо за плечи. Кольнуло тут же знанием: он не болен.
В нём больше нет лиха. Оно утекло, слившись с огнём, поглощающим лес, и внутри Адо теперь – звенящая пустота.
– Это далеко, – сказал Адо. – В горах, где граница пролегает. Очень красиво. Они висят там на тонких металлических лесках. Ещё с тех времен, когда в тех местах верили в другое.
– Ага, – сказал Тиль. Повторил то, что отдавалось внутри: – В ветер и тишину. Знаешь старый стишок?
– Увлекаешься втайне запрещёнными верованиями? А казался таким приличным королём.
Адо ничего не сказал, только дрогнули в улыбке сухие губы. Он отошёл на шаг и аккуратно, словно впервые в жизни спрашивая разрешения, взял Тиля за запястье. И, как несколько месяцев назад, оборот за оборотом размотал такую же гладкую, не тронутую ни пылью, ни грязью, чёрную ленту. Сжал в кулаке – и спустя мгновение траву усыпало пеплом.
