– Без шансов, совсем, ни малёхонького шанса.
Она молчала, и под босыми ногами вырастала сочная острая осока. Он давно выучил, осока – это «заткнись или пожалеешь», ромашки – «такой отличный день, очень мне нравится», розы – это что-то про тоску и любовь. Розами она устилала земли, где погиб кто-то, кто ну очень уж ей нравился. Ещё чертополох – люди-то думали, это он просто живучий такой и распространяется со скоростью ветра, один выкопаешь, два вырастет, а нет – это Ташш доставала тех, кто её сердцу не приглянулся, не раз и не два, но так, по мелочам. Всякие подлые врунишки, закостенелые ворчуны, нудные старушки.
Он скосил на неё глаза. Как приятно всё-таки, когда она такая мелкая. Хочешь – на плечо закинь, хочешь – на руках закружи, хочешь – в охапку хватай, и пусть брыкается до посинения. Да и правда, почему бы не…
– И не думай, – уронила она, и особо проворный лист осоки обидно оцарапал его под коленом.
Ташш всегда злилась, когда проявляла милосердие поперёк закона.
Законы тоже придумала она. Именно поэтому, наверное, это её так выводило из равновесия. Это же очень обидно – когда старательно упорядоченный тобой хаос пытаются задорно разбардачить не какие-то злые сущности вроде него, Лихту, а это ты сам стараешься.
– Да ладно, – когда они прошли ещё немного, он попытался снова, – да ладно тебе, он наверняка стоил этого. Ты не мучаешься так из-за тех, кто муравьиного плевка не стоит. Ты же уши закрываешь, когда они свои дурацкие молитвы бормочут, я-то знаю. А этот, да оба они, ещё ничего, да?
Ташш остановилась так внезапно, что он чуть не налетел на неё. Осока всё вырастала и вырастала, взрезая острыми краями сладкий ночной воздух.
– Лихту. Нам надо уйти. Я больше не могу.
Теперь изрезаны оказались все его ноги, и живот, и руки. Трава доставала ему до локтей и оставляла следы даже сквозь одежду, но он всё равно шагнул ближе и опустился на колени. Стекла капля от носа к подбородку – ух, ну и горазда же ты резаться, сестрёнка…
– Не могу, – повторила она упрямо, и Лихту проглотил все шутки, все ласковые слова, какие только мог найти, а он знал их много, он жил уже целую вечность, мог бы утешить её на сотнях языков, но нет.
Он взял её за руки, коснулся губами дрожащих ладоней, а потом обнял – как и хотел, в охапку.
– Скорее всего, – весело сказал Тиль, – тебя убьют какие-нибудь дворцовые интриганы. Или просто разгневанная толпа. Но ты, по крайней мере, не войдёшь в историю как придурок, который не только всё испортил, но ещё и сам помер.
Они стояли на холме, выбравшись только что из леса, и смотрели, как тает в ночи, поднимаясь от земли, золотистая дымка. Несчастный король, растерянная лихая девчонка, он – несостоявшийся Дар, и громко перешёптывающиеся мальчишки Родхена.
