– Подожди, подожди, – осипшим голосом запротестовал Тиль. Если не шутить здесь и сейчас, это же просто невыносимо. Он бы больше всего хотел не знать, что происходит, но Тиль знал, кажется, всё на свете. А теперь из него словно выдернули затычку, и вся эта бездна картин, имён, звуков, цветов, всё ушло, и стало пусто. – Подожди, Величество, мы разве не должны проделать всё то же самое? Где твоё любимое «на колени»? Тут грязновато, но мне штаны не жалко!
– Живи, – сказал Адо, и одним этим словом можно было захлебнуться.
Кто-то тронул за руку, тронул и отпустил. Тиль опустил намокшие вдруг глаза. Рада обошла его, замерев перед Величеством, и вдруг прильнула к нему всем телом, спрятав лицо у него на груди.
Зашелестела едва слышно земля под десятками шагов, сплелись в воздухе встревоженные выдохи – это подошли Родхен и стражники, встали полукругом, будто собирались вступить в драку, но взгляды у них были встревоженные. Насвистывая, подошёл и Лихту – и остановился за спиной у девочки с белыми глазами. Они все окружали Адлара, словно он был наседкой, вытолкавшей впервые свой выводок за пределы гнезда.
Устланная дымом земля. Закат. Языки огня над лесом. Жар, от которого зыбко дрожал воздух.
Это – всё?
Они шли вот к этому?
Они же все…
– Почему, – вырвалось у Тиля, и он понял, что кричит, – почему вы все прощаетесь?!
Величество посмотрел на него, на мгновение приоткрыв глаза, устало и отстранённо, и Тиль понял без слов, словно лента всё ещё связывала их.
«Отойдите, не смейте быть живыми рядом со мной, не смейте меня касаться».
«Я король, я должен решать, и я буду».
«Я знаю, что верно, а что неверно, и я не позволю себе передумать и не позволю усомниться вам, а кто осмелится не поверить – тому смерть».
– Нельзя, – эхом повторил король. – Нельзя… Платить медью за то, что не имеет цены.
И Тиль, прогнав сквозь себя тысячу всяких «нет», «нельзя», «я решил» и позволив им исцарапать внутренности, разозлить до крайности, раззадорить, сделал то, что делал всегда, оказываясь один на один с тем, что было в разы больше и сильнее него.
Сказал:
– Да чтоб вас всех ветра разодрали! Не будет этого.
Если бы они остались тут одни – он, король, затянутое жаром небо, некому было бы кричать. Одноглазая бабка Моривиль, которая говорила, что Тиль, зараза такая, закончит плохо, оказалась бы права и возликовала бы, раздирая родную деревеньку яростным довольным хохотом. Но она не могла знать, что на опушке горящего леса Тилю будет перед кем падать на колени, кому заглядывать в невидящие глаза и кого умолять:
– Пожалуйста!
Он не смог бы сказать, что заключил в это короткое неистовое «пожалуйста», потому что сам не знал. «Пожалуйста, сохрани ему жизнь, пожалуйста, возьми за целые земли другую цену, пожалуйста, пусть это будет хотя бы не больно».
Кто-то засмеялся позади – будто рассыпали по земле невидимые звенящие стёклышки:
– Раньше их молитвы были красноречивее!
Девочка закрыла страшные пустые глаза и сказала:
– Помолчи. Что ты хочешь?
Это было брошено ему, Тилю, и язык его мгновенно высох и стал как наждачка.
– Ты не стесняйся, – так и смеялся за спиной Лихту. – Не стесняйся, скажи ей сразу списком, она очень даже любит наглых наивных жадин… Удалось же один раз, а?
Дрогнули тонкие веки, обнажая глаза – теперь зрячие.
Золотые.
И Тиль, кое-как заставив язык ворочаться, сказал:
– Пожалуйста. Дай нам всё исправить.
Или ему показалось, или она действительно позволила утомлённому скепсису мелькнуть на узком, некрасивом детском лице.
– Да он идиот, – вздохнул Лихту. – Я же не шутил, когда говорил… А, что с вас взять. Что ты исправлять-то собирался? Ты хоть читать-то научен, чудо ты деревенское? А этот – только вон на покой понадеялся под божественной юбкой, а ты… Нет, ты как хочешь, сестрёнка, а с меня довольно, невозможно с ними, с этими…
Он запнулся, и Тиль по движению накалённого воздуха угадал взмах руки. Пламя взревело, накатилось со всех сторон, вспыхнуло пронзительной слепящей белизной – и погасло.
– …людьми, – закончил он, и стало тихо, холодно и стыло.
Над лесом догорал закат – простой, с красными и синими переливами.
–
