Но я не позволяю этому случиться. Я освобождаю свое запястье и сажусь обратно на сиденье, отводя взгляд. Внутри все еще бьется адреналин, и слова вырываются почти срывающимся голосом.
– Что происходит, Герман?
– Это был единственный выход.
– Не сомневаюсь. Но… ты хотел подыграть Лебедеву? Позволить ему допрашивать тебя? Зачем тогда все это?
Герман переводит взгляд в другую сторону, напряженно сжимает челюсти. Не успевает ответить, один из охранников стучит в перегородку и что-то говорит. Герман быстро переключается, говорит коротко и жестко по-английски. А я вдруг чувствую, как становится жарко от перегретого металла, словно в машине неисправен кондиционер.
– Мы не можем сразу выехать из Турции, – раздается голос Третьякова, когда он вновь обращается ко мне. – Нужно подготовить документы, убрать хвосты. Пока придется залечь на дно.
Я больше не задаю вопросов. Вижу, как в окнах мелькают зеленые склоны, редкие сосны, а потом – низкие постройки, окрашенные в светлый бежевый цвет. Время тянется, но в конце я догадываюсь, что мы приезжаем в какой-то спортивный лагерь. Где-то натянуты канаты, висят сетки, но все запечатано, законсервировано. Площадку только готовят, сверкает пластиковая упаковка от тренажеров, в другом углу сложены ящики с плиткой.
– Тут безопасно, и пара комнат уже готова, – произносит Герман, когда мы входим в один из корпусов. – Нас не будут искать здесь в ближайшие дни.
– Это твои люди?
Он кивает.
– Почти. Связи Барковского.
Нас проводят по лестнице, мимо мешков со штукатуркой и свернутых матов, и, наконец, открывают дверь. Внутри оказываются две комнаты. Чистые, по-спартански скромные.
Я встаю в дверях и оборачиваюсь к Герману.
– И надолго мы здесь?
– Пока не могу сказать.
– Понятно. Здесь где-нибудь можно принять душ?
Утром я побоялась раздеваться, пока Роман спал. Я подумала, что, если он проснется и войдет в ванную, мне уже будет не отвертеться от секса. Во всяком случае, без его подозрительных непонимающих взглядов.
– Я покажу, – кивает Третьяков.
Он открывает соседнюю дверь, которая выводит в неуютный коридор, а уже дальше показывается душевая.
– Тут до ремонта еще не дошли, – произносит он и первым заходит внутрь, проверяя небольшие кабинки.
– А полотенце есть?
Я оглядываюсь по сторонам с обреченным видом. Когда стемнеет, тут вообще станет жутко, хоть хоррор снимай.
– Эта нормальная, – сообщает Герман и кивает на третью кабинку в ряду, после чего стаскивает через голову свою черную футболку. – Я переодевался в фургоне, она свежая.
Он протягивает мне свою одежду вместо полотенца. Я мажу взглядом по его оголенному торсу и замечаю свежие ссадины. Все-таки ему тоже досталось. Не так сильно, как Барковскому, лицо у него чистое, но пару крепких ударов по телу он получил.
– У тебя хоть ребра целы? – спрашиваю, вытягивая футболку из его длинных крепких пальцев.
– Будет время на доктора – проверю.
– Давай я взгляну.
Герман качает головой и делает шаг, отходя в сторону и показывая, что я вообще-то хотела принять душ, а не рассматривать его раны.
– Лучше не надо, – произносит он.
– Почему?
– Потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я сорвусь, – отвечает он хрипло, глядя прямо в глаза. – Я охереть как хочу тебя, Лина.
– Думаешь, это звучит как комплимент?
– Я ничего не думаю. Это ты анализируешь каждый выдох.
Я выдерживаю его взгляд.
– Тогда у нас проблема, Герман. Я хотела попросить тебя побыть рядом, пока я буду принимать душ. Мне здесь не по себе.
– Я буду у окна, – он кивает в сторону последней кабинки.
Герман отходит к окну, и я не могу не смотреть – на его спину, широкую и рельефную, как будто выточенную из камня. Мощные мышцы перекатываются под кожей. Его руки опускаются к карману брюк, он достает пачку сигарет и зажимает одну губами, чиркает зажигалкой. В рывке огня вспыхивает его лицо. Грубое, сосредоточенное, с поджатыми скулами. Он медленно и глубоко вдыхает и с первой затяжкой будто сбрасывает напряжение.
Почти.
Тело его при этом по-прежнему как на взводе. Я замечаю, как ходят мышцы на его груди, как напрягается дельта, когда он стряхивает пепел на пол. Он останавливается, переводя взгляд на улицу, словно выжидает. Или борется.
С собой. Со мной. С желанием, которое никуда не делось.
Брутальный, злой и сексуальный до боли.
– Значит, ты послал к черту первоначальный план из-за ревности? – спрашиваю его, заходя в кабинку и снимая одежду. – Чтобы я не оставалась наедине с Лебедевым…
– Ты вообще не должна была больше оставаться с ним наедине.
В его голосе что-то рвется.
Ломается.
Да, это она.
Черная мужская ревность, о которой я его предупреждала в самом начале.
– Тебя должны были забрать мои люди после сеанса, – продолжает Третьяков. – Ты не должна была оказаться в самолете, который вылетел в Турцию. Но они облажались, не смогли вывести тебя из отеля.
Я слышу его перекрученный выдох.
