На улице пахнет глицинией и солью. Солнце уже высоко, обжигает белый фасад. Мы минуем большую террасу, выходим к боковой дорожке, которая приводит к гостевому дому. Он не такой роскошный, как хозяйский, но все равно просторный. Светлые стены, ставни, крытая веранда. И грозные, угрюмые охранники у входа. Один из них сдержанно кивает Лебедеву и нажимает кнопку на брелоке.
Дверь открывается. Мы входим внутрь.
Нас ведут по короткому коридору и провожают в отдельную комнату с высоким потолком и большим окном, затянутым плотной тканью.
Барковский здесь.
Он сидит на стуле, привалившись к спинке, будто отдыхает. Но в его позе легко прочитать напряжение. Он собран, будто ждал, что кто-то войдет, но точно не я.
Он удивлен. На миг – всего на долю секунды – в его глазах появляется настоящая эмоция, почти растерянность. А потом он резко собирается. Меняет позу. Поворачивается ко мне другим плечом. Тем, где рубашка цела. Прячет лицо в полутени, чтобы я не увидела синяков на скуле, рассеченной губы, крови, запекшейся на воротнике.
Но я вижу.
Каждую деталь.
И это как удар.
– Как самочувствие? – холодным голосом спрашивает Лебедев.
– Я в порядке, – отвечает Барковский.
Я машинально киваю и сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь.
– Я просто хотела убедиться, – произношу на выдохе.
И я надеялась, что Герман тоже здесь. Я до сих пор верю, что он где-то рядом. Поэтому прислушиваюсь к каждому шороху. Я вглядываюсь в Барковского, потому что он все-таки слишком напряжен. Мы застали его врасплох? Это не похоже на него. В этот момент я ловлю что-то в его взгляде: короткое движение бровей, почти незаметный наклон головы, словно он хочет что-то сказать. Или предупредить. Но я не успеваю разобрать.
Металл.
Жуткий, раздирающий звук, как будто по железу провели когтями.
Нет, хуже. С таким звуком срывают тяжелые ворота с петель.
– Вниз! – доносится чей-то агрессивный выкрик.
Я не успеваю ничего осознать, но в следующее мгновение чья-то рука отталкивает меня в сторону. Я падаю на пол. Мужчины хватаются за оружие. Все вокруг переходит в резкий, пугающе стремительный темп: приказы, крики, топот ног, разбивающееся стекло.
– Увести ее! – доносится голос Лебедева сбоку.
Я оборачиваюсь, вижу, как его уже оттягивают двое охранников к другому выходу. Закрывают своими телами. А другой охранник, которого послали мне на помощь, резко меняет траекторию и подскакивает к Барковскому. Он подхватывает, поддерживает под плечо. Бабушка тяжело поднимается, хромает, но не сопротивляется. Наоборот, торопится.
Секунда.
Другая.
И в комнату врываются еще мужчины. Я не успеваю даже закричать, как один из них – в маске, с четкими военными движениями – резко хватает меня за плечо и прижимает к себе.
– Тихо! – Короткий рывок, и мы уже у выхода.
Он тащит меня по коридору, оборачивается, что-то командует. Крики становятся громче и злее. Стрельба раздается в нескольких метрах. Адреналин зашкаливает, и я даже не пытаюсь сопротивляться.
Мы вылетаем на улицу.
Солнце все еще яркое, но оно уже не греет, а слепит, как прожектор. Все искажено. Все движется, звенит, дышит страхом. Из-за мельтешения хочется зажмуриться. И кажется, что даже кипарисы дрожат от ударов и криков. На улицу буквально выплескивается лютая доза тестостерона, которая сминает. Кровь стучит в ушах. Оглушает…
Мужчина, сжавший меня, закрывает своим телом, когда где-то совсем рядом раздается еще один выстрел. Он подтаскивает меня вперед и дергает дверь фургона, который я успеваю заметить в последнее мгновение. Он с силой кидает меня внутрь, сам ныряет следом, и дверь с глухим хлопком закрывается.
Следует резкий рывок, машина больше никого не ждет и срывается с места. Я не удерживаюсь и падаю на пол между сиденьями, инстинктивно прикрывая голову. С трудом поднимаюсь на локте, сглатываю и сквозь шок ощущаю прикосновение. Мужские сильные пальцы касаются моего плеча, будто проверяют, цела ли я.
Я замираю. Даю себе секунду на осознание, потому что уже знаю, что это он, и только потом запрокидываю голову.
– Герман, – выдыхаю, встречаясь с ним глазами.
– Ты в порядке? Не зацепило?
Его уверенные ладони проходят по моему телу, проверяя каждый сантиметр. Я не могу отойти от шока и медлю с ответом, просто впитываю его близость и смотрю на то, как напряжено его лицо.
– Где Антон? – спохватываюсь.
Я перехватываю ладони Германа и озираюсь по сторонам, словно есть шанс, что я могла не заметить присутствие Барковского.
– Он во второй машине, – отвечает Третьяков. – Они едут следом.
– Он не остался там?
– Нет, – Герман коротко качает головой и проводит большим пальцем по моему запястью, успокаивая.
Но вместо этого я чувствую, как напряжение в его теле передается мне. Его глаза скользят по моему лицу, задерживаются на виске, на шее, снова и снова проверяя, не ранена ли я. И что я вообще здесь, снова рядом с ним. Кажется, он вот-вот притянет меня ближе, и я даже на миг задерживаю дыхание, потому что это чувство слишком яркое. Острое.
