– Ты сперва стерла ему память, а потом отказалась уезжать из его дома. Я ведь предлагал сделать это до того, как к нему вернулись воспоминания.
Он говорит это без укора.
Он даже звучит как старший брат. Немного устало и снисходительно, но с теплотой.
– Это другое…
– Думаешь? – Барковский вытягивает ладонь и смотрит на наручные часы.
– Хочешь сказать, я так и не научилась жить без него? Что на самом деле все это время ждала, когда он вернется и исправит мою ошибку?
– У тебя стресс…
– Антон!
– Что я хотел сказать, я уже говорил. Вы стоите друг друга, Алина.
– Идеальная пара, другими словами?
– Да, – он кивает с уверенностью. – Я тебе скажу еще одну вещь. Ты знаешь, я раньше работал в структурах. Парни из спецназа быстро женятся, потому что нужна та самая, которая будет ждать, встречать дома, создавать это ощущение дома… Да, у нас тут другие порядки. Но это похоже. Та самая удерживает у края. Это роскошь, Алина. Ценнее этого ничего нет.
Я перевожу взгляд на одежду, которую сама не заметила, когда обронила. Я поднимаю ее с пола, а мысли крутятся вокруг слов Антона. Он больше ничего не добавляет, и я решаю не задерживать его больше положенного. Я все-таки ухожу в душевую, которая все так же кажется мне неуютной. Хотя тут явно попробовали исправить ситуацию. Я замечаю, что окно, у которого в прошлый раз стоял Герман, заклеили зеленой полупрозрачной пленкой. Так спокойнее раздеваться. А в кабинке заменили кран и постелили толстый резиновый коврик, который закрыл весь старенький кафель. Рядом валяется этикетка, и на ней написана цена и обозначение турецкой лиры.
– Я все, – сообщаю, когда выхожу обратно в коридор.
Барковский стоит на месте.
Он кивает мне и указывает рацией, зажатой в широкой ладони, на дальний выход.
– Третьяков приехал. Я могу проводить к нему.
– Он не занят?
– Ты же еще не завтракала? Он наверняка тоже.
– А тут есть кофе? Я так хочу чашку нормального кофе. Хотя бы в дрип-пакете.
– Тут точно должна быть турка.
Я улыбаюсь из-за его ироничного тона. Но я надеюсь, что это действительно так. Есть люди, которых успокаивает мытье посуды, а для меня такой ритуал – это приготовление кофе. Взять зерна, перемолоть их, потом засыпать в турку и сварить терпкий густой напиток. Простые действия, которые всегда помогали мне привести мысли в порядок.
– Ночью привезли продукты, – добавляет Барковский, толкая дверь и пропуская меня вперед. – Можешь взглянуть, что там есть.
– Хорошо.
Я захожу в прямоугольную, довольно просторную комнату, которую заливает лучами утреннего солнца. Из-за этого она кажется не такой угрюмой и запущенной, как могла, а старая плитка с цветочным орнаментом на стенах даже выглядит как винтажная. Да и пол подмели. Вообще порядок навели.
– Плита вон там, – подсказывает Бабушка. – Тут раньше была кухня лагеря, но сейчас почти не осталось оборудования.
– Понятно.
Барковский проходит вперед и поворачивает к другой двери. А я оглядываюсь по сторонам, но вскоре замечаю Германа, который все это время наблюдает за ними с другой стороны. Там организовали обеденную зону, но на столе сейчас только пепельница. Над ней расползается сигаретный дым, подсказывая, что последнюю сигарету Герман затушил только что.
– Я решила выпить кофе, – бросаю, чтобы чем-то занять тишину.
Она колючая и неприятная. Сперва я решаю, что дело в моих эмоциях, но потом понимаю, что Герман излучает что-то такое… Кажется, его утро выдалось недобрым.
– Другая дверца, – подсказывает Герман грубоватым тоном, как будто я могу знать, где тут находится посуда.
Он проходит ко мне и распахивает шкаф с такой силой, что дверца издает жалобный стон. Я запрокидываю голову и смотрю на его лицо, которое заволокло штормовой бурей. Он напряжен и выглядит так, что хочется заранее спустить на воду спасательную шлюпку.
– Спасибо, – бросаю безэмоционально и тянусь за туркой.
Она здесь есть, Барковский не ошибся.
И пакет с зернами.
Горьковатый аромат сразу заполняет пространство, стоит только раскрыть его.
– Ты будешь? – спрашиваю Третьякова, отмеряя ложкой порцию.
– Лебедев вышел на связь.
Я ловлю его темный взгляд и чувствую, как тоже напрягаюсь всем телом. Заготовленная шлюпка бьется пустая по волнам…
– Что он сказал? – спрашиваю Германа, потому что он тянет с подробностями.
– Он хочет тебя, – выдыхает Третьяков. – Он решил, что я выкрал тебя, чтобы выторговать себе жизнь. И он готов заплатить за тебя. Любую цену.
– Лебедев вышел на связь.
Главное, что я слышу. Этого хватает, чтобы по венам разлили ледяную воду. Потом доходят другие фразы Германа. Он как будто сам не верит, что только что произнес. Его плечи напряжены, челюсти сжаты, а голос звучит хрипло.
Я теряюсь, пытаясь осмыслить его слова. Я чувствую, как Герман смотрит на меня. Его взгляд колючий, сосредоточенный, и я знаю, что он еще не сказал всего.
– Что у тебя было с ним?
Я ждала другого.
Он это серьезно?
Именно этот вопрос?
Еще и с вызовом. Претензией?
Стоит рядом с тяжелым взглядом и смеет спрашивать, что у меня было с другим мужчиной, словно это не он сам сделал первый ход…
