Они, конечно, совершили одну крупную ошибку. Нужно было все сказать Марку. Но они полагали, что Марку это будет безразлично.
Она слишком поздно — меньше дня назад? — поняла, что смерть отца глубоко ранила Марка. Но не сама смерть. Ее он принял легко. Нет, ударом для него стало возвращение отца, словно Винсент восстал из мертвых через сердце Марка.
А теперь Винсент стоял увядший, в пятнах, протягивая к ней решительную руку. Приглашая ее.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Он опустил руку и кивнул. Кароль ждала, что он будет пенять ей за все ее просчеты и недостатки, за все ее ошибки и невыносимую боль, что она ему причинила.
— Мне жаль, — сказал Винсент.
Кароль кивнула:
— Я знаю. Мне тоже.
Она села на кровать, похлопала по ней рукой, приглашая его. Он сел рядом. Вблизи она хорошо видела морщины тревог, бороздившие его лицо.
— Ты хорошо выглядишь. Как ты вообще? — спросил он.
— Мне жаль, что все так случилось.
— Включая и мое возвращение? — Он улыбнулся и взял ее за руку.
Но сердце ее от этого не забилось учащенно — оно окаменело. И она поняла, что не верит этому человеку, который неожиданно вынырнул из их прошлого и стал кормиться у них, спать в их доме.
Он был похож на Пиноккио. Человек из дерева, пытающийся выдать себя за настоящего. Лоснящийся, улыбающийся, фальшивый. А распили его — и увидишь кольца. Кольца обмана, козней, попыток оправдать себя. Так оно было — так и осталось.
В этом человеке одна ложь громоздилась на другую, другая — на третью. А теперь он был здесь, в их доме. И их жизнь неожиданно начала рушиться.
— Bon Dieu![63]
Других слов у суперинтенданта Брюнель не нашлось. Обходя хижину, она повторяла это снова и снова. Время от времени она останавливалась и брала тот или иной предмет. Ее глаза расширялись, когда она смотрела на эти вещи. Потом возвращала их на место. Осторожно возвращала. И переходила к следующему.
— Mais, ce n’est pas possible.[64] Это же из Янтарной комнаты. Я в этом уверена. — Она подошла к оранжевой панели, прислоненной к кухонному окну. — Bon Dieu, я в этом уверена, — прошептала она и чуть ли не перекрестилась.
Старший инспектор смотрел некоторое время. Он знал, что она не была по-настоящему готова к тому, что увидит. Он пытался подготовить ее, хотя фотографии и не могли передать всего. Он рассказал ей о тонком фарфоре.
О хрустале.
О первых изданиях с авторскими автографами.
О гобеленах.
Об иконах.
— Это скрипка? — Она показала на инструмент у кресла, отливающий темным блеском.
— Она стояла в другом месте, — сказал Бовуар и посмотрел на молодого агента. — Ты ее трогал ночью?
Морен покраснел, вид у него был испуганный.
— Немного. Я только взял ее. И…
Суперинтендант Брюнель поднесла скрипку к окну, где было светлее, повертела ее в руках.
— Старший инспектор, вы можете это прочесть? — Она протянула ему скрипку и показала надпись.
Пока Гамаш пытался прочесть, Брюнель взяла смычок и обследовала его.
— Это смычок Турта.[65] — Она хохотнула, увидев их недоумение. — Стоит около двухсот тысяч долларов. — Она сделала шутливый выпад смычком в их сторону, потом обратилась к Гамашу. — Так что там написано — Страдивари?
— Нет, не думаю. Тут вроде «год тысяча семьсот тридцать восьмой». — Он прищурился, напрягая глаза. — Карлос, фамилию не могу разобрать. «Fece in Cremona».[66] — Он снял очки и посмотрел на Терезу Брюнель. — Вам это что-то говорит?
Она улыбнулась, не выпуская из рук смычка.
— Карлос Бергонци. Мастер школы Страдивари, лучший его ученик.
— Значит, это не лучшая скрипка? — спросил Бовуар, который о скрипках Страдивари, конечно, слышал, но об этом Карлосе не знал ничего.
— Возможно, его изделия ценятся не так высоко, как Страдивари, но цена этой скрипки около миллиона долларов.
— Бергонци? — переспросил Морен.
— Да. Вы знаете об этих скрипках?
— Вообще-то, нет, но мы нашли несколько оригинальных нотных записей с запиской. Там упоминается Бергонци.
Морен подошел к книжной полке, порылся там несколько секунд, потом появился с нотными записями и открыткой, протянул это суперинтенданту, которая просмотрела их и передала Гамашу.
— Есть какие-то предположения о языке? — спросила она. — Это не русский и не греческий.
Гамаш прочитал. Записка была адресована некоему Б, в ней упоминался Бергонци, а подписал ее некто Ш. Остальное было неразборчиво, хотя там вроде бы присутствовали слова любви. Датирована записка была 8 декабря 1950 года.
— Не мог ли Б быть жертвой? — спросила Брюнель.
Гамаш отрицательно покачал головой:
— Даты не совпадают. Он тогда еще не родился. И я полагаю, Б не может быть Бергонци?
— Нет, для него поздновато. Он к тому времени уже давно был мертв. Кто же были Б и Ш и почему наш убитый сохранил эти ноты и записку? — спросила у самой себя Брюнель.
Она посмотрела на нотные записи и улыбнулась. Протянув кипу бумаг Гамашу, она показала на первую строку. Музыка была написана неким БМ.
