Кардан вскакивает и, словно дубинкой, размахивая мечом, бросается на брата. Перед лицом столь безумного натиска Балекин вынужден отступить.
Наконец-то Кардан демонстрирует свою технику боя. Теперь он действует более расчетливо и атакует противника с разных сторон. В школе большого интереса к боевым искусствам за ним не замечается, и, хотя стороннему наблюдателю видно, что по крайней мере основы боя он постиг, систематической подготовки ему явно не хватает. Балекин обезоруживает брата безжалостно и эффективно. Выбитый из руки Кардана меч с лязгом падает и скользит по каменному полу. В мою сторону. Я еще глубже забиваюсь в тень под креслом. В какой-то момент меня охватывает страх, но положение спасает страж, который не моргнув глазом перехватывает грозное оружие.
Балекин подсекает брата ударом посоха по ногам, и тот снова оказывается на полу.
Я облегченно выдыхаю. Жаль только, посох не в моих руках.
— Можешь не вставать. — Балекин расстегивает пояс и передает стражу, который дважды оборачивает его вокруг ладони. — Ты не прошел испытание. Снова.
Кардан не отвечает. В его глазах бушует уже знакомая мне ярость, но только сейчас она направлена на другого. Он на коленях, но покорным не выглядит.
— Скажи-ка, когда ты наконец возьмешься за ум. — Балекин прохаживается вокруг младшего брата, и его голос обманчиво мягок. — Пока же ты одно сплошное разочарование.
— Может быть, тогда, когда ты перестанешь притворяться, что делаешь это не ради собственного удовольствия, — отвечает Кардан. — Хочешь унизить меня — давай, и не трать так много времени. Если...
— Отец, когда зачал тебя, был стар, и семя его было слабым. Потому и ты слаб. — Балекин кладет ладонь на шею брата. Жест вроде бы нежный, но Кардан вздрагивает и оказывается прижатым к полу. — Снимай рубашку и прими наказание.
Кардан стягивает рубашку, обнажая бледную спину с тонким узором едва заметных шрамов. Чувствую, живот как будто стягивает обруч. Сейчас его будут бить.
Мне бы торжествовать, видя врага таким униженным. Мне бы радоваться, что ему живется еще хуже, пусть даже он принц фейри, ублюдок, обреченный на вечную жизнь. Если бы мне сказали, что я увижу такое, я бы, наверно, захлопала в ладоши. Но сейчас, наблюдая за происходящим, я понимаю, что за его дерзостью прячется страх. Никто не хочет, чтобы о его страхах знали другие, и многие скрывают их за громкими словами. Нет, мое отношение к нему не меняется к лучшему, но впервые он кажется настоящим. Не хорошим — настоящим.
Балекин кивает, и слуга бьет. Дважды. Кожаным ремнем по спине. Эхо кажется еще громче в неподвижном воздухе комнаты.
— Это не потому, что я злюсь на тебя, брат, — говорит Балекин, и меня бросает в дрожь от этих слов. — Это потому, что я тебя люблю. Потому что люблю нашу семью.
Страж в третий раз поднимает руку, и тут Кардан прыгает за своим мечом, лежащим на столе, куда и положил его слуга. В голове мелькает мысль: сейчас убьет.
Слуга не издает ни звука и даже не поднимает руку, чтобы защититься. Может быть, под действием чар он даже не сознает опасности. Может быть, так и умрет, ничего не предприняв. Меня едва не парализует ужас.
— Смелей, — скучающим тоном говорит Балекин и кивает в сторону стража. — Убей его. Покажи, что хотя бы крови не боишься. Покажи, что можешь по крайней мере нанести смертельный удар.
— Я не убийца, — отвечает, к моему удивлению, Кардан. Вот уж не думала, что этим молено гордиться.
Два шага, и вот уже Балекин рядом с братом. Как же они похожи. И у одного, и у другого чернильно-черные волосы, хищные глаза, надменное выражение лица. Но за спиной старшего десятилетия опыта, и он, легко обезоружив брата, толкает его на пол.
— А раз так, то и прими наказание, как подобает жалкому созданию, коим ты и являешься. — Балекин делает знак слуге, который, стряхнув дремоту, приступает к делу.
Я слежу за каждым ударом, за каждым вздрагиванием. Ничего другого не остается. Можно закрыть глаза, но нельзя заткнуть уши. И одно, и другое ужасно, а хуже всего пустое лицо Кардана и его бесстрастные, холодные, как свинец, глаза.
Своей жестокостью он в полной мере обязан старшему брату. В жестокости его растили, в нюансы жестокости посвящали, применению жестокости обучали. И как ни ужасен Кардан, теперь я понимаю, каким он может стать, и мне становится страшно.
В платье служанки попасть во Дворец Эльфхейм даже легче, чем войти во владения Балекина. Все, от гоблина до джентри и от смертного придворного поэта до сенешаля, едва удостаивают меня мимолетным взглядом, когда я неловко пробираюсь по запутанным лабиринтам коридоров. Я — ничто и никто, посыльный, достойный внимания не больше, чем механическая игрушка или сова. Безмятежное выражение лица и устремленность вперед приводят меня в покои принца Дайна без малейшей заминки, и это притом, что я дважды сбиваюсь с пути и вынуждена возвращаться.
