Встав на колени перед иконой спрута, она принялась горячечно молиться, слова сами рождались на губах. «О, Спаситель, дай мне силы пройти этот путь до конца. Дай силы завершить незавершенное. Дай силы сделать то, ради чего я здесь!» Алина почувствовала близкое присутствие. Пред ее изумленным взором, чудище с картины моргнуло, и она услышала отчетливое: «Тихвин. Поезжай в Тихвин». В боку кольнуло, живот задрожал. На всякий случай Алина оглянулась, но в помещении никого не было. Она пристально всмотрелась чудищу в распахнутые очи и вновь ясно увидела, как веки спрута неспешно опустились и поднялись. Горячий вихрь промчался сквозь Алину и вышел через третий глаз. Душа девушки расправилась и просветлела. Теперь она знала, что делать. Алина молвила: «Спасибо!», поклонилась иконе и вышла из комнаты.
Разбитый и отчаявшийся Саша вернулся домой — дом был пуст, как и пространство на донышке его души. Саша чувствовал, что перенес хирургическую операцию — кусочек счастья, с которым он успел сжиться, слиться и срастись жестко ампутировали и эта внезапно образовавшаяся пустота саднила, ныла и требовала заполнения. Хотелось забить, зашить, и затоптать эту ноющую резь.
Саша вышел в магазин. Там он приобрел пива, две полушки «Столичной», пачку «Явы», батон и банку солений. Приобретенные богатства Саша расставил на столе и начал квасить. Пил он усердно и трудолюбиво, раз от раза выкуривая очередную сигу и закусывая огурцом. Его старания были вознаграждены — вскоре голова помутнела, а по телу разлилась приятная нега.
«Если она вернется, что я ей скажу? Да просто ебну, сама все поймет!» — готовил себя Саша на случай непредвиденных обстоятельств. Но никто не нарушал его хмельной покой. Селевым потоком накатила грусть. Саша вспомнил нищего с баяном на Садовой — сидя на кортах, прислонившись к столбу, запрокинув назад уродливый, сплюснутый череп тот надрывно наяривал «Таганку». «Таганка! Все ночи полные огня!» Голос нищего хрипел, натягивая связки до предела, вынося наружу всю накопленную обиду, всю слежавшуюся боль. «Таганка! Зачем сгубила ты меня?» Нищий прикрыл веки, отступая в тот край где счастье соединяется с горем, раз за разом повторяя куплет, открытой раной выворачивая наружу изнанку обнаженной и обожженной русской души. «Я знаю, милая, больше не встретимся, — подпел Саша, обращаясь к воображаемой подруге. — Дороги разные нам суждены! Опять по пятницам пойдут свидания! И слезы горькие моей родни!»
И немедленно выпил!
Саша пил, а когда водка горькой известью навязла в зубах, сходил за пивом. Надравшись в дрязг, он услышал, как бурчит давно не знавший питания желудок. Он взглянул в зеркало — в нем отражался самый несчастный человек на свете.
