Белокаменное здание Успенского монастыря возвышалось над высокой крепостной стеной, обросшей башенками и узкими отверстиями для орудий, темно-голубыми куполами отражалось в пруду, создавая дуалистическую картинку реальности, разделенной на четкий идеальный мир сверху и его размытую копию снизу. «Наш мир — в воде, и в нем водяные бродят», — подумала Алина. Обойдя озерцо кругом, Алина зашла на территорию через главные ворота, обрамленные колоннами, увенчанные строгим аттиком, а затем по узкой, огороженной нарядными булыжниками, тропинке направилась к храму. Широкий луг справа от пруда отдавал мокрым сеном и болотной свежестью, возле воды гыкали монастырские гуси. Алина закутала голову в ситцевую зеленую косынку и сразу стала неразличимо похожа на одну из тех несчетных славянских женщин, что вот уже который век, переступают этот порог. Несмотря на ранний час, в просторном монастырском притворе толпились люди: они выбирали книжки, заказывали молебны, писали записки. Взяв в лавке восковую свечу, длинную и тонкую, Алина зашла в храм. Свет, проходя через рубленные стекла витража, широкими полосами ложился на высокие византийские своды, покрытые бледными, выцветшими от времени фресками, оживляя подсвеченные лики святых. Обделенные же светом угодники, строго и мрачно глядели вниз из сумеречной полутьмы. Повсюду, непоседливыми опарышами, копошились туристы — они беспрерывно фоткались, селфились и снимали праведников на телефоны, фотоаппараты, планшеты и камеры, а те лишь равнодушно взирали на них через пустые глазницы сквозь века — без гнева, без осуждения. С чудотворной иконы Тихвинской Божией Матери на аналое, монгольским прищуром на приплюснутом лице, отрешенно смотрела Богородица, писанная еще самим святым евангелистом Лукой. Ее направленный в себя, рассеянный и закрытый взгляд не оставлял сомнений — после всего, что она видела, иллюзий у нее не осталось. Сбежав от раскольнического папского престола в Риме и от гневных магометан в Константинополе, в конце XIV века она объявилась на реке Тихвинке, «светозарно шествуя по воздуху, ангелами невидимо носима», чем окончательно закрепила, по мнению иерархов, новый статус Руси как Третьего (и последнего) Рима. Поклонившись богоматери, Алина подошла к широкому мраморному кануну в углу. Зажгла свечу и скороговоркой пробормотала:
Упокой, Господи, душу усопшаго раба Твоего Игоря, и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави, небесному Царствию причастника учини, и душам нашим полезная сотвори.
И, трижды склонившись перед алтарем, вышла наружу. В боку закололо. Острое чувство настигло Алину — все тверже и настойчивее стучалось оно сквозь селезенку. «Не уходи. Остались еще дела» — услышала она. Не понимая, что от нее требуется, Алина присела на лавочку и закрыла глаза. Крики детей, кряки гусей и голоса прихожан смешались в беспорядочный гул. Затем они отстранились и затухли. Стало очень тихо. «Доверься судьбе. Иди за собой», — отчетливо произнес голос.
Алина так и сидела на скамье, благая и упокоенная, пока легкий порыв ветра не заставил ее проснуться. Первое, что она увидела перед собой, открыв глаза, была высокая монастырская колокольня, с пятью острыми синими маковками. «Заберись на звонницу!» — приказал голос.
Нагнувшись, чтобы не ушибиться о свод, Алина открыла тяжелую кованую дверь. Витая белокаменная лестница крутой спиралью шла вверх. Каждый десяток метров на поднимающихся паломников строго и слегка презрительно взирали со своей недоступной высоты изображения суровых мужчин с нимбами, подвешенные в выступах под потолком. На предпоследнем этаже Алина обнаружила чудаковатую выставку, скорее напоминавшую блошиный рынок — чего там только не было: контрастные дагерротипы Тихвина конца ХIХ века, скандинавская кукла старухи с клюкой и спутанными волосами, антикварные часы с кукушкой и маятником, морские пейзажи и тканые полотенца… Алина не без любопытства глазела на собранную неизвестным коллекционером ветошь, а затем поднялась еще на один пролет, на крышу, к звоннице, где колокола большие и малые тонули в хитросплетении веревок, образующих паутину из нитей на фоне чистого голубого неба. Низкая ограда из сбитых досок охраняла посетителей от падения. Отсюда можно было разглядеть и монастырь, и поросший кувшинками с камышом пруд вокруг него, и белые стены с узкими окнами-бойницами, и серую кровлю, а за ней Русь — поля, луга, рощи, огороды и скучившиеся в дымке силуэты крестьянских халуп, над которыми высоко стояло, заливая весь мир прозрачным белым светом, нежгучее осеннее солнце.
Принявшие Сашу мусора были малость навеселе.
— Не боись, малой, — утешил Сашу сухощавый мент с сломанным носом и роскошными кавказскими усами, сидевший за рулем. — Сейчас быстро с тобой разберемся и отпустим.
Угроза разобраться оптимизма не внушала. Отпустить — вполне.
