Дождавшись, когда мать выйдет из комнаты, маленькая Алина тайком прокралась внутрь и, превозмогая страх, дотронулась до руки. Та была твердая как камень и холодная как лед. Алина пошевелила руку, затем ударила по ней, закричала: «Папка! Папка!», — но папка лежал себе молча и в ус не дул. Осознав детским умом, что случилось что-то непоправимое и папка уже не двинется, Алина разрыдалась в голос, да так и не успокоилась, пока мать не вывела ее вон.
Еще долго мать судачила с соседями и гостями, гадала о причинах и обстоятельствах смерти, перемалывая время в труху. Говорили, что в последний раз его видели живым с двумя приезжими мужиками, разбивающими на троих за гаражами, а после — только тело. Пришла милиция, взяла показания, но так никого и не нашли.
Из здания Сахаровского центра Саша с Эрнестом вышли затемно — молодой человек заботливо поддерживал пожилого за локоть, а тот затейливо пританцовывал, шатаясь на непослушных ногах:
— Дырым-дым-дым! Тарам-пам-пам! Дыроколом по стопам! И еще вот так… — тут он что-то вспомнил: — Не получилось организовать тебе убежище, завтра этим займемся, дурум-дум-дум, дарам-дарам-дарам, — он чуть не рухнул, но Саша держал крепко. — Видишь, какой сегодня выдался день, дрын-дрын, поехали ко мне.
Через час они подошли к приземистой хрущевке в одном из спальных районов Москвы. Возле входа в подъезд ошивался мужичонка — низкий, щуплый, в сером пальто с каракулевым воротником и клетчатой булгаковской кепке. Он зябко прохаживался взад-вперед, поеживаясь и ругаясь от холода. При виде Саши с Эрнестом его приплюснутое лицо озарилось искренней радостью — с прытью горного козла он подскочил к ним: — Ваши документы, пожалуйста! — махнул перед носом красной книжечкой.
Повертев паспорта перед фонариком, мужчина вернул Эрнесту ксиву.
— Вы свободны, а вот молодого человека я буду вынужден задержать. — равнодушно сообщил он.
«Ну вот и все!» — обреченно выдохнул Саша. Вертухай проводил его к машине без опознавательных знаков, стоявшей во дворе, и усадил рядом с мирно кемарившим водителем. Вслед доносился надрывный голос Эрнеста: — Позор! Палачи! Опричники!
