- О чем бы ты меня попросил, мой чародей-летчик, - доверительно засмеялся Батурин. - Если ваша жена похожа хоть капельку на Фатьму Амиранову, я готов на все.
- Нет, она лучше! - выкрикнул Демин. - Лучше и красивее. И зовут её вовсе не Фатьма, а Зарема.
- Автору виднее, - доброжелательно усмехнулся Батурин. - Но, чего ты хотел?
- Если бы пятьсот рублей, Сергей Кузьмич, - отчаянно выпалил Демин.
Батурин иронически поглядел на Оленина.
- Эка хватил, - произнес он совершенно серьезно, с помрачневшим лицом. - Да разве такой суммой прорехи быта залатаешь, милый человек? Пятьсот рублей мы тебе с Виталием Федоровичем не сходя, как говорится, с места наберем. - Он нажал на кнопку звонка, вделанную в письменный стол, и тотчас же вошла в кабинет секретарша. - Оленька, сколько печатных листов в рукописи этого молодого человека?
- Пятнадцать с половиной.
- Так вот, Оленька, сей молодой человек находится не в очень веселых материальных обстоятельствах.
Поэтому немедленно договор, шестьдесят процентов гонорара, и чтобы сразу все это перевели.
Секретарша удалилась, а Батурин торжественно стал подсчитывать. Он любил окрылять молодых, если эти молодые были талантливыми. Капитан запаса, стоявший перед ним, по его глубокому убеждению, относился к племени таковых.
- Значит, на первый раз вы получите около девятнадцати тысяч рублей. Сберкнижка у вас при себе и, я надеюсь, на ней не миллион?
- Один рубль, Сергей Кузьмич, - безо всякой интонации ответил Демин, у которого от неожиданности происходящего все поплыло перед глазами.
- Ну и вот, - обрадовался Батурин, иного ответа не ожидавший. - Идите и немедленно продиктуйте Оленьке номер счета, а потом сразу в больницу к своей Фатьме Амирановой и не давайте ей никогда бросаться в огонь.
- Не дам, Сергей Кузьмич, я за неё сам сто раз брошусь.
Глава
четвертая
Демин назвал последующую неделю своей жизни недеэтей восхождения. Словно оглушенный, бродил он по городским улицам и думал, думал. Он вспоминал, как в сберегательной кассе молодая, бедно одетая контролерша с худеньким миловидным лицом даже руками всплеснула:
- Боже мой! Да ведь вам столько денег перевели.
- Я из них половину должен отослать, - как бы оправдываясь, сказал Демин, - отослать матери погибшего друга. Клятву такую в свое время дал...
Из сберкассы он отправился в "Гастроном". Там он накупил фруктов, конфет, фруктового сока. В парфюмерном магазине взял большой флакон духов "Красная Москва" и на такси поехал в больницу.
Дрожа от озноба, Зарема лежала на койке под стареньким шерстяным одеялом. Нездоровый румянец жог её щеки. Демин уселся рядом и стал выкладывать содержимое свертков на тумбочку. Она с любопытством переводила взгляд с одного пакета на другой, а пестрая коробка конфет привела её просто в ужас.
- Уй, Коленька! Откуда у тебя все это?
Оп наклонился, щекой прикоснулся к её горячему лицу.
- Ну а на твоем фронте как, Заремка?
- Ты понимаешь, - виновато улыбнулась она, - это я простудилась немножко... Доктор говорит, что надо бы провести ещё одну пенициллиновую блокаду.
По где взять пенициллин? Ампулы такие дорогие.
- Будут апмулы, Зарочка.
- Гляди, какой Ротшильд, - тихо засмеялась она. - Отвечай, презренный, откуда взял деньги?
- Так... заработал... скоро узнаешь.
- Надеюсь не из уголовной хроники, - развеселилась она.
* * *
Ночью ему приснился сон. Будто садятся они с Пчелинцевым в самолет и Леня, прежде чем скрыться в своей кабине воздушного стрелка, укоризненно качает головой.
- А все же это не по-честному, командир. Повесть написал я, а вышла она под твоей фамилией. Как же это, командир, а?
- Но ведь это же ради Заремы, Леонид. Ради нее, понимаешь! - пытается крикнуть Демин и не может.
Как-то по-особенному громко ревет мотор ИЛа, и слов нельзя разобрать. Он лишь видит, как шевелятся губы Леонида. Тогда он решает: взлетим и будем продолжать разговор по СПУ. Он трогает ручку управления, но самолет стоит на месте и гудит - громко, долго, надоедливо. Демин, открыв фонарь, встает на пилотское сиденье и машет оттуда воздушному стрелку. Пчелинцев тоже встает. Черные продолговатые глаза наполняются болью.
- Не то делаешь, командир, - говорит он грустно.
А винт самолета молотит воздух, и очень трудно вслушиваться в речь Пчелинцева.
- Ты про что? - старается перекричать гул мотора Демин. - Про черную тетрадь?
- А ты будто не догадываешься, - горько отвечает Пчелинцев.
- Но ведь это же ради Зары, - повторяет Николай. - И потом, ты сам завещал мне дописать свою повесть, довести её до конца.
- А ты довел?
- Сделал все, что мог, Леня.
- А почему же не поставил тогда на титульном лжете две подписи!
Винт начинает вращаться все медленнее и медленнее, и глаза у Демина становятся растерянными.
- Не знаю. Но это уже сделано, и пока что-либо изменить я не в силах. Повесть уже ушла в набор, а я объявлен её автором.
- Значит, ты автор чужого произведения, к которому дописал всего тридцать страниц?
- Плохих тридцать страниц, - сознается Демин и видит, как горькая усмешка корежит лицо Пчелинцева.
- Эх, Коля, а я-то думал...
- Что ты думал, Леня?
