В школе устроили соревнование. Им надо было сделать по городу десять кругов. Юцин тогда учился в четвертом классе начальной школы, но участвовали и дети из средней школы. Я пошел в город продать овощи и заодно посмотреть, как там мой бегает. Пробежали его одноклассники, сначала шустрые, потом с заплетающимися ногами, и только за ними мой Юцин, босиком, с тапками в руках. Я подумал, что он меня позорит, но люди рядом его почему-то хвалили. Потом пробежали мальчики из средней школы. Я совсем запутался и спросил соседа: как же это большие отстают от маленьких? Оказалось, что Юцин опередил одноклассников на несколько кругов, и даже тех, кто был его старше лет на пять, обогнал на один круг. Я прямо весь раздулся от гордости. А Юцин как ни в чем не бывало вытер ноги о штаны, надел тапки и пошел себе. Даже нисколько не запыхался. Мне захотелось, чтобы все знали, что это мой сын. Я громко позвал его:
— Юцин! Сынок!
Он увидел меня и засмущался, выставил руки вперед и стал озираться. Я понял: он не хочет, чтобы его одноклассники меня увидели. Тут его позвал какой-то толстяк. Юцин сразу побежал к нему, потом оглянулся на меня и сказал:
— Меня учитель зовет.
Он боялся, что, когда вернется домой, я с ним рассчитаюсь. Я помахал ему рукой:
— Иди, иди.
Толстяк обнял его. У него были такие большие ладони, что голова Юцина в них потерялась. Потом они подошли к магазину, и толстяк купил ему пригоршню конфет.
Дома я спросил Юцина:
— Кто это был?
— Учитель физкультуры.
— А казалось, будто твой отец.
Он разложил конфеты на кровати в три кучки. Посмотрел на них, потом из двух кучек взял по две конфеты и переложил в свою. Еще посмотрел и две конфеты из своей кучки положил обратно. Я подумал: одна кучка у него для Фэнся, другая для Цзячжэнь, третья для себя. Вот только для меня нет. Но тут он смешал все конфеты и разделил на четыре кучки. А потом все-таки опять на три.
Через несколько дней он привел физкультурника к нам в дом. Тот его нахваливал, говорил, что, когда мой сын вырастет, то станет спортсменом и будет соревноваться в беге с иностранцами. Когда мы остались одни, я подозвал Юцина. Он пришел весь красный от удовольствия, с горящими глазами — думал, я его тоже похвалю. А я ему сказал:
— Ты, конечно, молодец, что первый прибежал. Мы с матерью и сестрой довольны. Но что-то я не слышал, чтобы бегом деньги зарабатывали. Куры тоже бегают. Я тебя в школу отдал, чтобы ты учился, а не бегал.
Он опустил голову, взял в углу корзину, серп.
— Ты меня понял?
Он кивнул, не оборачиваясь, и вышел из дому.
В тот год, едва рис в полях зазеленел, полил дождь и лил почти месяц. Потом два дня вёдро — и опять дождь. Вода в полях становилась все выше, а рис клонился все ниже. Старики плакали:
— Как же теперь жить?
Молодежь не отчаивалась:
— Государство нам поможет. Бригадир сходит в коммуну.
Но бригадир и в коммуну ходил три раза, и в уезд, а вернулся с пустыми руками.
Только сказал:
— Не волнуйтесь, уездный начальник обещал, что если он с голоду не умрет, то и мы будем живы.
После дождя было несколько жарких дней, и весь рис сгнил на корню. Ветер разносил запах, как от трупа. Раньше мы надеялись хоть солому в дело пустить, а теперь и ее не стало.
Бригадир все еще говорил, что в уезде нам дадут зерна, но зерна никто пока не видел, поэтому до конца ему не верили. Но и совсем не верить боялись.
В деревне считали каждую горсть риса, теперь варили только кашу, с каждым днем все жиже. А когда все кончится, что делать будем? Мы с Цзячжэнь решили продать овцу и выручить за нее пятьдесят кило риса, чтобы продержаться до следующего урожая.
Я пошел поговорить с Юцином. Он как раз кормил овцу. Она была толстая, потому что Юцин любил ее так же, как его самого любила Фэнся, и всегда нарезал ей полно травы, как бы у него ни болела голова от недоедания. Овца громко чавкала. Юцин ею любовался.
— Проголодалась, бедная!
— Юцин, поговорить надо.
Он обернулся.
— Мы с мамой решили продать овцу, иначе все будем голодать.
Он молча опустил голову. Я его похлопал по плечу:
— Будут хорошие времена — я тебе опять куплю овцу.
Он кивнул. Он вырос — раньше он бы плакал, спорил, а теперь понимал, что иначе нельзя. Когда мы вышли из хлева, он потянул меня за руку и попросил:
— Только не продавай ее мяснику!
Про себя я подумал: кто же в это время прокормит овцу? Конечно, ее зарежут. Но ему ничего не сказал, только кивнул.
Следующим утром я перекинул через плечо мешок для риса и вывел овечку из хлева. У околицы меня окликнула Цзячжэнь:
— Юцин хочет с тобой.
— В воскресенье школа закрыта, зачем ему в город?
— Возьми его.
Он хотел побыть еще немного со своей овечкой и для верности пришел просить вместе с матерью. Я подумал: хочет, пусть идет, и подозвал его. Он, не поднимая головы, взял у меня веревку, и мы пошли.
Во всю дорогу он не сказал ни слова, а вот овца все время блеяла и тыкалась в него мордой. Она была умная, понимала, кто ее каждый день кормит. Чем больше она ласкалась, тем тяжелее становилось Юцину. Он закусил губу и, чуть не плача, упрямо шел вперед.
Я решил его утешить:
