– Иногда, размышляя о себе, – продолжила Рита, – я понимаю, что я далеко не премудрая Марта, которая может горько плакать из-за предполагаемого, не случившегося несчастия. Я – Маргарита. И порой я действительно, как героиня романа «Мастер и Маргарита», чувствую потребность летать, чувствую, что способна на это! А с тобой я словно мотылёк, порхающий у горящей свечи, в опасной близости к огню. Или бабочка на невидимой паутинке. Вроде и тонка нить, а не порвёшь, не улетишь. Но самое главное, что и лететь-то, чаше всего, мне теперь уже никуда не хочется. И наша предстоящая разлука на всё лето представляется мне чем-то противоестественным поэтому. Как будто мы сами, добровольно, хороним себя. Ведь разлука – это та же недолгая или долгая смерть. И я думаю, что, может быть, мы не по-настоящему любим друг друга? Потому что, если бы мы любили по-настоящему, когда дышишь одним дыханием, то мы не могли бы надолго расстаться. Или я должна была бы не уезжать к маминой сестре в Анапу, а должна была бы отправиться с тобой на Белое море, на твою биостанцию. (Хотя статус мне этого сделать не позволяет, ведь я ещё не жена тебе.) Или ты должен был бы бросить всю свою науку и аспирантуру и отправиться со мной, на всё лето, на Чёрное море… Умом-то я, правда, понимаю, что всё это сущий бред, а вот сердцем… – Она не договорила, немного помолчала, а потом как-то устало продолжила: – Помнишь, как там, в стихотворении Кочетова, кажется: «С любимыми не расставайтесь. Всей кровью прорастайте в них. И каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг». Извини, пожалуйста, – уже чуть веселее проговорила Рита, – за все эти нелепые, глупые откровения. Просто, видимо, твоя печаль перелилась в меня. Ибо человеку нужен только человек и ничто другое. Мы ведь теперь с тобой как сообщающиеся сосуды… – Она снова не договорила и, как-то беспомощно улыбнувшись, снова повторила: – Извини. Не бери в голову. Просто когда кого-нибудь сильно любишь – сам становишься абсолютно беспомощным. Зависимым от того, кого любишь, от его любви. И разлука наша может быть оправдана лишь в том случае, если ты Мастер. Или стремишься им стать, – неожиданно для меня закончила Рита.
В конце мая я улетел в Питер к своему научному руководителю, доктору наук Зоологического института, расположенного на Стрелке Васильевского острова. Однако шефа в институте не оказалось. Он уже уехал на Белое море, куда должен был «как можно скорее», согласно записке, оставленной для меня, прибыть и я. Пробыв по необходимым делам несколько дней в городе, я тоже отправился на Белое море, на мыс Картеш, где и располагалась Беломорская биологическая станция Зоологического института. А мой научный руководитель на летний экспедиционный период, вот уже несколько лет кряду, являлся её директором.
Это была моя первая поездка на Беломорье. И я хорошо помню, как акварельно-прозрачной белой ночью сошёл с поезда «Ленинград – Петрозаводск» на малюсенькой станции Чупа, где экспресс стоял лишь минуту. Помню, как меня поразила вся эта волшебная, нереальная призрачность отсутствующей белой ночи с белым туманом, упругими пластами прижимающимся низинах к земле. И выпирающие из неё то там, то тут огромные гладкие валуны, именуемые на Белом море Бараньими лбами. Проходя мимо них, к «скворешнику» миниатюрной станции, верилось, что на каком-нибудь из них обязательно обнаружится старославянская вязь со словами, обращёнными к витязю: «Направо пойдёшь – пропадёшь. Налево пойдёшь – пропадёшь. Прямо пойдёшь – пропадёшь». Мысленно мне представлялись именно такие напутственные слова, ибо, несмотря на необычайную красоту этой тихой белой ночи, мне в тот момент было очень грустно и хотелось домой, назад в Сибирь, к Маргарите, хотя я знал, что её там уже нет.
В единственном оконце станции желтел, пожалуй, совсем не обязательный при такой ночи свет. Войдя внутрь, в крохотном зале ожидания я увидел шесть пустых откидных сидений, стоящих по три напротив друг друга у противоположных стен и маленькое зарешёченное окошечко кассы, за которым, сидя на стуле и склонив голову на стол, беззаботно дремала белобрысая молодая девушка, со светлыми бровями и ресницами.
– Извините, сударыня, что прерываю ваш сладкий сон, – негромко заговорил я, – не подскажете, когда и откуда отправляется катер на мыс Картеш?
После первых же слов девушка распахнула ресницы, и я увидел бездонно голубые глаза. Сначала недоумённо, а потом весело посмотрев на меня, она дослушала вопрос, взглянула на часы, висящие в её каморке – с настоящей печью, занимающей почти всё пространство крохотной комнатки – на боковой стене, и, пытаясь скрыть зевок, ответила:
– Почти через три часа. В девять утра. Пристань в ста метрах отсюда, на заливе. Так что располагайтесь поудобнее и дремлите. Если в зале ожидания прохладно – я включу обогреватель.
– Пожалуй, включите. Приятно будет ощутить тепло, исходящее по мановению руки такой красавицы, – сказал я явную двусмысленность.
