– Ну, это само собой разумеется, ибо невозможно ведь, я думаю, не любить такую красивую и отнюдь не глупую девушку, как я, – улыбается Рита. И добавляет: – Вот видишь, как я многому у тебя научилась.
– Чему, например? – с деланым удивлением спрашиваю я.
– Хвастовству и иронии по любому поводу. Особенно в минуты, когда тебе неимоверно грустно.
– А тебе грустно?
– Да. Ведь мы с тобой расстанемся на всё лето. Ты уедешь в одну сторону, я – в другую. И встретимся мы только в сентябре. А за лето так много может произойти… Я, живя у тётки, могу встретить на берегу Чёрного моря и чёрного-чёрного негра, и любезного кавалера – рыцаря своей мечты. И меня могут поглотить чёрные-чёрные страсти и чёрные-чёрные мысли. Ведь Чёрное море, с его ласковой водой, говорят, располагает к страстям…
– А я думал, что ты рыцаря своей мечты уже встретила? – провоцирую я Риту на признание.
– В какой-то мере, да, – лукаво улыбнувшись, отвечает она. И добавляет: – Да и вы, сударь, на своей биостанции на Белом море можете встретить какую-нибудь белобрысую карелку и рассеятесь с нею, как говорили дамы восемнадцатого века.
– Но ведь до сентября ещё весь май, – оптимистично говорю я, пытаясь заглушить непонятную, сосущую моё сердце тревогу, кажущуюся такой беспричинной теперь, сейчас, в этот тихий весенний вечер.
– Ты не ответил на мой вопрос, – вновь возвращается к своему Рита. – Не подумай, что я занудствую. Я просто хочу знать о тебе если не всё, то хотя бы как можно больше.
– Всё знать о другом человеке, в принципе, невозможно. Ибо и сам человек о себе, я думаю, знает не всё. Вернее, не обо всём в себе догадывается. Это ещё Достоевский подметил, сказав: «Широк человек. Слишком даже широк, Я бы сузил». Наверное, это так же, как, задержав дыхание, пытаться донырнуть до дна Марианской впадины.
– И всё-таки ответь. Ты любишь осень?
– Да. Потому что осень – это как в меру выдержанное вино. В ней присутствует мудрая грусть.
– А мне она представляется крикливой немолодой цыганкой, в своих многочисленных ярких юбках, похожих на разноцветные лоскутные наряды. А если ещё занепогодит, то и вообще – такая тоска… Вот видишь какие мы с тобой разные, – задумчиво проговорила Рита, как будто бы моя умело скрываемая печаль незаметно передалась ей.
– Ну и хорошо, что разные. Ведь противоположности, по неопровержимым законам физики, всегда притягиваются, – пробую рассеять я её задумчивость.
– Не всегда, я думаю. К тому же математические и физические законы вряд ли исправно работают в человеческом обществе. У разных людей вообще всё по-разному. Как там у Лермонтова: «Мне грустно оттого, что весело тебе». А мне вот стало грустно оттого, что было грустно тебе. И с точки зрения элементарной логики, выражение Лермонтова – абсурд. А, в сущности, и его состояние и моё вызваны одним и тем же чувством – любовью. А ведь любовь, истинная любовь – это очень плохо излечиваемый недуг. Как только ты осознаёшь, что искренне, всей душой, любишь какого-то человека, что именно он, и никто другой, нужен тебе, тут же в твоей душе поселяется страх. Страх о том, что в любую минуту ты можешь этого человека потерять… Не смейся, пожалуйста. Я, может быть, в первый раз настолько серьёзно говорю о подобных вещах.
– А я и не смеюсь. Я тебя внимательно слушаю и, кажется, очень хорошо понимаю.
