— Разве вы меня не узнали? — спросил он таким пугливым и обиженный тоном, будто я уже успел его отколотить.
Узнал? Как можно узнать чужую тень? Члены тайного общества с волосами, окрашенными в глубокий, черный цвет, и в неизменно-темной одежде, были, как близнецы, неотличимы друг от друга.
— Не ожидал тебя здесь увидеть, — сухо произнес я, все еще не выпуская его воротник. — Ты не один…
Я принюхался к воздуху. На ком-то еще ощущалась свежая кровь, и они были не из инквизиторов.
— Со мной еще Джулиен и Гонория, — смущенно пробормотал пленник. — Мы приходим сюда, когда становится слишком…голодно. Здесь, как и любых других тюрьмах, никто не обращает на нас внимания. Люди умирают каждый день. Инквизиторам все равно, кого жечь на костре, умирающих или обескровленные трупы, а нам нужна пища.
Он шептал приглушенно, но с чувством.
— А в городе…
— Нас слишком много для одного города, — вздохнул Алистер. — К тому же, здесь к смерти привыкли, а на улицах это каждый раз событие. Вы же сам не позволяете нам посещать другие места.
— А ты хочешь нарушить мой запрет?
— Что вы? — он поежился. — Я только хотел сказать, что нахожу это здание отличным местом для охоты. Шарло тоже приходит сюда, но он заглядывает только в каменные мешки.
— А ты?
— Я поднялся наверх в первый раз, честно, — он бы торжественно поклялся в этом, если бы я потребовал от него клятвы. — До этого мы посещали только темницы. Вы ведь не возражаете против наших визитов туда.
Вместо ответа я медленно разжал пальцы, выпуская край его воротничка.
— Вы ведь на нас не сердитесь, — все еще бормотал он.
— Надо было сжечь вас всех, еще до того, как вы стали такими, — задумчиво пробормотал я. Это их долговечное, преступное существование стало обузой и для меня, и для города, и для них самих.
— Но мы же не виноваты, — пробормотал Алистер. Его лицо исказила скорбная гримаса. Я отвернулся, потому что не мог больше выносить это зрелище. Его лицо было таким же молодым, как и полвека назад. Ни одной морщинки, ни одного изменения, но, сколько неприятных воспоминаний связано с этим лицом.
— Виноваты, вы все виновны и отлично осознаете это, — возразил я. — Никто не заставлял вас поддаваться на провокацию, брать листовки и наносить тайный визит. Никто не мог приказать вам служить ему…
Все эти тайные собрания, преступления, похищения людей, пригодных для того, чтобы вернуть их вождю молодость. Ничто, кроме собственного стремления к безграничной власти, не заставляло их вступать в общество теней. Они хотели получить эту власть любой ценой, а получили только проклятие.
— Я не сам пришел туда, меня привел друг, — начал оправдываться Алистер. — Кто-то сунул мне листовку в руку во время карнавала, а потом приятель рассказывал мне что-то о великих планах господина, в то время как мы шли по ночным улицам. Я не хотел вступать туда, но так вышло. Каждый, кто приходил к ним, становился либо посвященным, либо трупом. А потом пришли вы… Нас всех предупредили о приходе союзника, но вы… Вы появились на переломе эпохи и стали рассказывать нам о том, что тот, кто руководит нами, проповедуют одну ложь.
— Не в таких словах, — возразил я на его восторженную речь.
— Слова были другие, но истина та же самая, — он потупился.
— Я пришел слишком поздно и никого не успел спасти, — у меня уже не осталось никакого желания проказить, хотелось поскорее уйти из этого жуткого места, по которому, как саранча, рыскают тени, почуявшие, что можно свободно пировать там, где все и так приговорены к казни. Я хотел улететь отсюда и не оглядываться.
Заключенным лучше умереть в объятиях этих вечно юных убийц, чем гореть в огне. Я посчитал излишним прощаться с Алистером и другими, охотившимися поблизости тенями. Я брел к выходу, не разбирая дороги. Мне даже было все равно, что какой-то монах, встретившийся на лестнице, успел рассмотреть край моего плаща и символы на нем. Я обернулся и метнул на встречного такой злобный взгляд, что испугался бы любой.
Теперь пойдут слухи о том, что демон нанес визит арестованным. Если кто-то умрет сегодня ночью, а это, несомненно, случится, то его смерть свяжут со мной.
Прочь от этого здания и от башни Августина. Я почувствовал облегчение только тогда, когда затерялся в лабиринте города. Даже понятия не имея о том, чьи дома стоят вокруг, я опустился на ступеньку чьего-то крыльца и уронил лицо в ладони. Удрученный ангел. Если кто-то увидит меня сейчас ночью, во время снегопада, то ни за что не посчитает человеком.
Мимо того дома, на ступеньке которого я сидел, не прошел со своей сворой Августин, не блеснули в ближайшем переулки его факелы, но мне почему-то вспомнились его стихи, не самые красивые, но многозначные, и я повторил их шепотом, как заклинание или молитву:
