Помощника ко мне прислали только одного, да и тот больше напоминал соглядатая. Очевидно, Бруно решил, что я и без подмоги справлюсь с любым заданием. Эжен, самый молодой из всех слуг инквизиции, прибыл сюда только спустя неделю после моего приезда, счел долгом всего один раз прийти ко мне, да и то глухой ночью. Я помню, как худая, мозолистая рук постучала по окну конфискованного у каких-то мещан домика, где мне разрешили расположиться. Тихий шепот за окном возвестил о приходе сотоварища. Не нужен был даже пароль, так коротко и конкретно, как Эжен, могли говорить только мои сослуживцы. Паренек, несколькими годами моложе меня, пользовался привилегией своей незаметности. Его никто не смог бы связать с инквизицией, ни по возрасту, ни по поведению. Он сообщил, что будет работать подмастерьем в деревенской кузне и иногда заглядывать ко мне. Конечно же, место работы он нашел не сам. Крестьяне, наверняка, не раз удивятся тому, зачем кузнецу нужен помощник, который не только мехи раздуть не может без посторонней помощи, но и шляется весь день по деревне без всякого занятия.
Но пока что мне плевать на Эжена. Пусть шпионит за всеми, в том числе и за мной. Я сделаю вид, что ничего не замечаю, если его любопытное худое лицо вдруг мелькнет за одним из окон моего временного пристанища. В конце концов, надо предоставить ему возможность с честью выполнять ту работу, за которую ему платят. Таков мир. На чью-то наглость приходится закрывать глаза, даже если ты приближенный самого Августина. Оступись Эжен хоть раз, и ему самому останется пара шагов до каменного мешка. Я давно уже привык к такому распределению дел в мире. Судьба — насмешница. Сегодня ты почти король, а завтра — никто. Со мной самим произошло нечто подобное, но первоначальной аристократической гордости я не утратил. Всего лишь привык приспосабливаться, идти по следу, выжидать и уворачиваться от надвигающейся опасности.
Воспоминания — тот путь, который мне нужен. Я должен углубиться в прошлое, даже вскрыть и прочесть один из уже исписанных дневников, чтобы понять, где же раньше я мог встретиться с Эдвином. Я был почти уверен, что где-то видел прежде его лицо, чуть насмешливую улыбку, грациозные и неторопливые, но настораживающие движения. Казалось, что его тело ежеминутно напряжено, как у барса перед прыжком. Он только выглядит спокойным, а на самом деле готов в любой миг броситься на какого-то давно ожидаемого врага, в поединке с которым ему не нужна будет даже шпага. Я почему-то был уверен, что Эдвин носит с собой оружие только в качестве украшения. Тогда, как же он может сражаться и быть настолько уверенным в себе, если никогда не прибегает к помощи ни рапиры, ни мушкета? Неужели он рассчитывает на то, что даже врукопашную уложит насмерть не только человека, но и дикого зверя?
Да, он это сможет. Я вспомнил его рукопожатие, мимолетное, но настолько сильное, что я до сих пор ощущал в пальцах боль. Казалось, сожми он мою руку на секунду дольше и хрустнут, ломаясь, кости, потечет кровь из разорванных вен. Я поднес ладонь к свече. Мне казалось, что она все еще была красной, как если бы претерпела не дружеское пожатие, а побывала в раскаленных пыточных тисках.
Удивительно! Я с самого начала понял, что Эдвин всего лишь притворяется изнеженным аристократом, но мог ли я догадаться, что в его руках окажется столько сокрушительной силы. Он, как будто рожден для того, чтобы разрушать, ломать в щепки все, к чему не прикоснется, будь то деревья, дома, целые селения или жизни. И, как ни странно, при этом он выглядел абсолютно безобидным. Вот, что самое страшное. Зло вдруг стало притягательным и чарующим в чьем-то облике.
Так, где же все-таки я его видел? Вскрывать печать на одном из дневников мне не очень хотелось, поэтому я лихорадочно пролистывал только что начатую тетрадь. Занятие, конечно, бесполезное, на дюжине — другой недавно исписанных листов не могло быть ничего о далеком прошлом, но отвлекающий маневр для рук часто позволял моим мыслям сосредоточиться на чем-то далеком и уже недостижимом.
