Однажды Катя сказала, будто у него бывает взгляд Маленького принца. Арсений с облегчением подумал, что нашел самый красивый закат. В который уйдет с головой…
Но Катя продолжала звать его. Ее голос пробивался сквозь грохот. Если б Арсений не чувствовал себя настолько измученным и чуть меньше хотел спать, то наверняка попытался бы угадать, что это за шум. Но он не додумал даже первую пришедшую на ум странную мысль: «А что, если это рушится ее ледяной…»
Мысль не оборвалась, просто он уплыл от нее. Туда, к Кате, которая выходила из моря, вытряхивая воду из ушей и стаскивая с волос резинку, которой скрепляла их только на время купания.
«Чтоб винт корабля не запутался», – с серьезным видом объяснял Арни соседям по пляжу. Каждый день они оказывались новыми – Кате с Арсением нравилось менять места и чувствовать друг друга тем единственно постоянным в течение жизни, на что смело можно опереться.
– Я подвел тебя… – Он говорил ей это уже из последнего дня, где был один только закат.
А Кате удавалось расслышать, хотя она сидела на больших белых камнях возле воды и весело посматривала на него, только чуть скосив глаза.
– Я все равно люблю тебя, – отвечала она.
– Ты же меня не помнишь…
– Не помню. Только ведь любовь не зависит от количества воспоминаний. Когда мы встретились, их не было совсем.
– Верно! – радовался Арни. – Тогда почему же ты не дождалась меня? Я примчался за тобой на санях…
Она подбрасывала камень и смеялась:
– Разве сани могут здесь проехать? Нужно было раздобыть телегу… Вряд ли ты достал бы карету!
– Ты специально обложилась этими «голышами»? Чтобы я до тебя не добрался?
– Нет, Арни, так получилось… – У нее медленно гасла улыбка. – Ты же сам знаешь: так получилось… Арни!
– Что? Что?!
– Арни!
Иногда во сне она слышала женский голос. Катя узнавала его, а потом не могла понять, чей он. Но сказанное Катя могла бы повторить чуть ли не дословно, хотя совсем не понимала, о чем идет речь. Вернее, о ком…
Когда этот голос приснился в первый раз, еще в начале осени, он напугал Катю, хотя никакой угрозы не было. Только боль, ощутимая, хотя и неизвестно кем вызванная.
«Ты не соперница мне, – сказали ей тогда. – Наша любовь разной природы. Моя будет тянуться веками, потому что она безответна. А ты в новой жизни получишь новую. Вместе с новым телом. Потому что твоя – неотделима от тела… Может, и мне нужно вмешать свое тело в наши с ним отношения, чтобы порвать эту проржавевшую от времени цепь случайных встреч, которые ни к чему его не обязывают…»
Катя помнила: еще ей говорили о любви, похожей на неизлечимую болезнь, и о власти над кем-то, которая не тешит, потому что бесплодна. Этого она тоже не могла разгадать, сколько ни ломала голову. Даже спрашивала себя: не свои ли мысли она так отчетливо слышит, когда другие звуки не проходят?
В одну из ночей ей стало известно, что теперь тело той женщины тоже втянуто в игру на поражение. Катя приняла это с некоторым беспокойством, ее саму удивившим. Ей хорошо запомнились слова: «Никакой радости. Обладание пустотой. Я обманулась…» Катя проснулась с ними и долго лежала, оцепенев от ясности: «Это могла бы сказать я». Накануне свадьбы ей открылось, что она собирается сделать шаг в никуда.
Хлопотное утро заставило Катю забыть это ощущение. Но то и дело она хмурилась оттого, что никак не удавалось ухватить то наплывающее предчувствие, что было или предостережением, или воспоминанием… Что-то мерещилось ей, но стоило Кате попытаться сосредоточиться, как все сразу распадалось серыми кубиками.
«Это просто предсвадебная лихорадка», – внушала она себе и не верила.
Добросовестно стараясь отвлечься, пока это не довело до невроза, Катя проделывала все те не имеющие смысла, но приносящие столько радости вещи, которые у всех невест составляют день перед свадьбой: несколько раз примерила платье и туфли, то так, то этак укладывая волосы, без конца мазала кремом руки, которые зимой нужно было особенно беречь, припудривала лицо и подносила к ушам подаренные Борисом серьги. Это были первые в ее жизни бриллианты, но Катя не испытывала по этому поводу никакого трепета. Ей больше нравились длинные серьги с похожим на каплю янтарем, который шел к ее глазам. Почему-то никак не удавалось вспомнить, как они у нее появились…
Катя с радостью надела бы на свадьбу именно их, хоть и знала, что по любой из легенд янтарь – это застывшие слезы. Но ей нравилось считать их слезами радости, такие ведь тоже бывают, хоть ей было известно это только понаслышке.
Пытаясь рассуждать здраво, Катя говорила себе, что, когда невесте с женихом уже за тридцать, нелепо устраивать из свадьбы подобие того праздника, каким она бывает в юности. И все же ее задевало, что Борис выбрал днем их регистрации пятницу, а не субботу. Словно предугадывал неловкость, которую будет испытывать оттого, что его невеста не так молода, как он мог бы себе позволить.
В очередной раз глянув в зеркало, она пропела:
– Старушка-Катюшка…
