Живешь только трижды полностью

– Полагаю, это заявление дает мне право назвать тебя дурочкой, – церемонно произнес Бондарь. – Но мне не хочется этого делать.

– Скажите пожалуйста! Почему же?

– Потому что я не простил бы себе романа с дурочкой. – Бондарь сверкнул короткой, как фотовспышка, улыбкой. – Предпочитаю влюбляться в женщин, совершенных во всех отношениях.

Густые брови Арианы взметнулись вверх, подобно ушам охотничьей собаки, сделавшей стойку.

– Ты влюбился? У нас с тобой роман?

– Пока что у нас с тобой несостоявшийся ужин, – уточнил Бондарь, расщедрившийся на новую улыбку. – Еще немного, и у кого-то из нас начнет бурчать в животе, а тогда все очарование сегодняшнего вечера моментально развеется. Ты же не этого добиваешься?

– Что ж, считай, что тебе удалось заинтриговать меня по-настоящему, Женя, – признала Ариана, отступая на шаг и щурясь. – Будет очень жаль, если ты меня разочаруешь.

– Кому жаль? – беспечно спросил Бондарь.

– В первую очередь – тебе, – прозвучало в ответ.

Он попытался разглядеть на губах Арианы хотя бы намек на улыбку, но это ему не удалось. Осталось лишь снова оскалиться в одностороннем порядке. Третья по счету улыбка Бондаря чем-то смахивала на те, которые можно увидеть на лицах дрессировщиков, входящих в клетку к хищникам. Неудивительно. Связавшись с загадочной Арианой Патричей, он рисковал ничуть не меньше и ни на секунду не забывал об этом.

Возвращаясь из «Ярда», куда пришлось завезти Ариану, Бондарь лениво размышлял о том, что недаром греки утверждают, будто дым от их жаровен виден даже из космоса. К этому следовало добавить, что в таком случае Вселенная пропитана дымом и запахами греческой кухни. Во всяком случае, так представлялось Бондарю после посещения таверны «Румелия», где пожелала отужинать Ариана.

На тамошних жаровнях жарилось и пеклось столько всякой всячины, что им пришлось слегка заморить червячка сыром и креветками, дабы не захлебнуться обильной слюной в ожидании заказанных яств.

Между тем выбрать в меню более фундаментальные блюда оказалось задачей не из легких, поскольку глаза разбегались от обилия одних только аппетитнейших названий. Наивен тот, кто полагает, что греки неприхотливы в еде, питаясь преимущественно молодой бараниной, хлебом да маслинами. Попробовал бы такой человек хотя бы огурцы, фаршированные тушеными грибами, мясным фаршем, рисом, репчатым луком и всевозможной зеленью! Поданные на стол под йогуртом, смешанным с томатной пастой, они источали такой аромат, что их хотелось слопать прямо вместе с керамическими горшочками.

Если Бондарь с Арианой не поступили таким образом, то лишь потому, что за огурцами последовали гаргантюэлевские порции мелидзано. Это были запеченные на противне баклажаны, предварительно очищенные от кожуры и перетертые с лимоном, солью и чесноком. Сдобренные оливковым маслом, они проскакивали в пищевод как бы сами собой – успевай только косточки от маслин сплевывать.

Когда едоки откинулись на спинки своих стульев, чувствуя, что не в состоянии съесть больше ни кусочка, принесли жаренных со специями перепелов, разложенных на виноградных листьях. Стоило Бондарю прокусить хрустящую корочку и отведать нежнейшее мясо, как аппетит возвратился к нему с новой силой, и его челюсти задвигались подобно работающей в ускоренном режиме молотилке.

А запивалось все это кулинарное великолепие настоящими греческими винами, может быть, не столь изысканными, как те, что потребляют знатоки, но тем не менее необычайно вкусными и душистыми. В каждом глотке ощущалось и палящее солнце, и аромат сосновой смолы, и даже привкус меловой пыли, из которой поднялись виноградные гроздья. Правда, на белую и розовую «Ретсину» налегала в основном Ариана, а Бондарь отдал должное узо – бесподобной водке, которая сперва чиста и прозрачна, как алмаз, а с кубиком льда принимает опалово-молочную окраску таинственного лунного камня.

Слегка хмельной и очень-очень сытый, он подъехал к новому приюту, где дожидался его брошенный на произвол судьбы Костя. В пакете, привезенном для напарника, находилась пицца, копченая скумбрия, сыр, хлеб и даже две запотевшие банки пива, но все равно Бондарь испытывал угрызения совести. Не такие сильные, чтобы посыпать голову пеплом, но достаточно ощутимые, чтобы хмуриться, выбираясь из машины.

Арендованный дом оказался замшелой развалюхой, но зато он был двухэтажным, что облегчало предстоящую слежку. Зеленоватая от плесени крыша заметно возвышалась над соседскими. Ржавая антенна на ней навевала мысли о покосившихся крестах на заброшенном кладбище. Прилепившийся к антенне лунный диск казался не серебристым, а мертвенно-бледным.

Костя распахнул дверь за мгновение до того, как с ней соприкоснулись костяшки пальцев Бондаря. Раздетый до пояса, он по своему обыкновению лоснился от пота, напоминая умастившегося оливковым маслом олимпийца.

– Кукуешь? – грубовато спросил Бондарь, суя ему провизию.