Я отвезла дочь в лагерь и стала строить план. Квартира была приобретена до брака, юридически муж не имел к ней никакого отношения. Сын тогда ходил во второй класс. Пока муж был на работе, а сын в школе, я перевезла часть необходимых вещей в квартиру своего дедушки, забрала сына из школы и отвезла его туда же. Мужу я написала сообщение, где сказала, что не вернусь в квартиру, пока он не съедет с нее окончательно. Как и прежде, его гнев менялся на милость через день: то он признавался в любви, то угрожал расправой, если вдруг выяснится, что у меня кто-то есть. До сих пор не могу понять: неужели человек после всей той боли, какую причинил мне своими поступками, думает, что все те его действия не являются истинной и единственной причиной нашего развода? Забегу наперед, сказав, что после развода он несколько раз говорил детям о том, что их мама «загуляла» от него, обзывал детям меня шлюхой и проституткой (это они сами мне и рассказали). Смешно сказать, но я, наверное, была одной из самых верных жен мира сего по одной простой причине: я не приемлю измену в браке. У меня существуют свои моральные и этические принципы. У каждого свое мнение и отношение к этому, и я не хочу никого осуждать, но для меня брак (даже такой бракованный, какой был у нас) – это святость. И моя совесть осталась чистой.
Какое-то время он прожил один дома. Я торопила его, так как на этот раз мои намерения были серьезными. Я наконец-то осознала, что мне нет жизни рядом с этим человеком. Я не смогу развиваться, я не смогу радоваться жизни, я привыкла жить в страхе, я привыкла подстраиваться под его настроение, привыкла быть «гибкой», каждый раз пытаясь сгладить его раздражение. Я наконец осознала, что рядом с ним мне никогда не стать счастливой. А когда спустя два года я уже была без волос на голове и по всему телу, я поняла, что рядом с ним я бы не смогла справиться со своей болезнью: своей «поддержкой» он бы меня просто добил.
Мы с сыном прожили у дедушки около недели. Одним вечером муж пришел ко мне на работу, отдал ключи, не переступая порог, и ушел. Помню, как потом сидела в машине, ждала, чтобы она прогрелась, закрыв изнутри центральный замок: я боялась, что он подойдет откуда-то из темноты.
Мы вернулись с сыном. Было приятно снова оказаться дома, вместе с моими любимыми котиками. Но тут мне позвонил муж. Было уже темно, он шел с работы пешком. Всю дорогу он рассказывал мне, как сильно он нас любит, как хочет вернуть… Он решил в сотый раз проиграть старый, хорошо заученный сценарий. Я эту историю слышала уже десятки раз! Меня уже не проведешь! Но я не отключалась. И тут в трубке я услышала знакомый звук домофона: он вошел в наш подъезд. Я слышала, как он поднимается на пятый этаж. «Я стою под дверью на коленях», – сказал он. От страха у меня задрожало все тело. Сын тоже испугался. Помню, как просила его уйти. Он продолжал настаивать на своем: вполне спокойно и полюбовно. Но, когда спустя минуту он понял, что дверь я открывать не собираюсь, его голос изменился. Это был голос монстра. Сын слышал его и через мой телефон, и за нашей входной дверью. Он начал бить кулаками в дверь. То, что он не сможет ее выбить, я знала – дверь была очень крепкой. Он угрожал мне, обещал убить. Затем сказал, что сейчас сожжет мою машину. Я в страхе выбежала на балкон, под которым стояла машина. Нет, он не поджог ее. Затем он принялся снова запугивать меня тем, что покончит жизнь самоубийством: посыпалась куча смс с прощаниями. Были фразы типа этой: «Я всю жизнь жил по твоей указке, дай мне хоть раз принять собственное последнее решение…» Это мы тоже много раз проходили. Как я потом узнала со слов его матери, он правда что-то выпил, из-за чего потом очень долго и крепко спал. Я мысленно добавила это к списку его угроз, которые слушала все четырнадцать лет: спрыгнуть с крыши, вскрыть вены, сброситься в шахту и т.п.
После возвращения из лагеря дочку ожидала неожиданность: папа больше с нами не живет. Мой маленький котенок подвергалась травмированию от своего отца всю свою жизнь до того момента, но сейчас она грустила из-за того, что его нет рядом. Я прекрасно ее понимаю: если я, взрослый человек, не имеющий с ним кровного родства, так долго не могла исцелиться от той зависимости, как же тяжело ребенку лишиться отца, пусть его поступки и доставляли ей боль. Двадцать первый год стал очень сложным и переломным во многом для моей дочери. Многие травмы нанесла ей я сама, ошибочно думаю, что помогаю ей. Я не буду писать об этом, потому что это уже ее история, и я не имею права говорить о ней. Но я делаю и продолжу делать все, чтобы в будущем моя девочка смогла стать счастливым человеком.