– Еще полковшичка, – подал он голос. – На самую макушку…
И еще такая же волна колыхнула сухие, как летнее сено, волосы. Паша шарахнулся к двери и исчез за ней. Я сунулся под полок, упав животом на скамейку перед ним. И тут заиграл веником дед, закряхтел, заохал, совсем как Прокопка, которого я не раз слушал, спасаясь от адского жара в предбаннике.
– Ой, спекся, кожу рвет!.. – Дед заплескался в тазу с холодной водой, стоявшем на полке. – Дай еще ковшичек…
Когда он слетел с полка, чуть не наступив на меня, я опередил его, вываливаясь в предбанник.
Прохлада обдала тело иступляющим блаженством. Лишь тонкий запах свежего сена поднимал какие-то мысли, воссоздавая неохочим воображением несвязные, размытые образы.
– Сомлел, – отлежавшись, оживился дед. – Думал шкуру спущу…
Мало-помалу разговорились. Не лето на дворе, а все одно тепло в предбаннике нежит. Да еще и на мягком сене, и что-то потянуло меня на откровение, и рассказал я деду и Паше про то, как боролся, как спас меня от драки незнакомый, парень…
– Драка – дело не доброе, – все отходил от жестокой пропарки дед, – но вряд ли минуешь ее в жизни. Кто-нибудь да и налетит со своей меркой или просто из баловства. Так что парень предлагает тебе кое-какую натаску, не сторонись, попробуй. Пару раз носопырку расквасят – так перетерпи, не ломайся. Оно – боль-больная, но и к ней привычка нужна. Сопли-то распускать по каждому щелчку не следует. Мы в свое время хоть по праздникам на кулаках сходились – стенка на стенку или край на край. Да и на вечерках, бывало, трясли друг друга за грудки – частенько боролись. Все навык. А теперь и кулачная запрещена. А мужик должен уметь себя защитить. Как без этого? Зло добром не осадишь…
– А по мне – так силу надо иметь и все, – встрял в разговор Паша. – Поймал и завернул в салазки.
– Не-е, малый, – дед приподнялся, – одной силой, нахрапом не всегда возьмешь. Вот в Первую германскую, когда я был в плену, попал в одну упряжку со мной Роман Орлов, поглядишь – маломерка: сухой, плоский, а в драке валил пырком любого из нас. Даже меня. А во мне без малого сажень росту и силенкой бог не обидел – в молодости сырые подковы гнул. Начнем бороться – я Романа в охапку и в свекольник заброшу. Мы тогда свеклу у хозяина-германца убирали. Но замахай кулаками – натычет, голова чугуном. Вот те и сила. – Он помолчал. В бане еще что-то шипело, булькало, но со двора не слышно было ни звука. В небольшое оконце предбанника натекали густые тени. – Ты сам-то в драку никогда не лезь, – вновь обернулся ко мне дед, будто разговор наш и не прерывался, но если прижмет – бей прямо в нос. Нос – самое болевое место на лице. Пыла у того, кто рыпается, сразу поубавится. Ты и гляди зорко: стоит ли его еще осаживать. Но зло в себе против человека никогда не разжигай. Чаще всего юшки из носа бывает довольно, чтобы от тебя отступили. – Он приподнялся. – Ладно, пошли в баню, я вас малость веником пощекочу, а то прокисать начали…
И поддавал пару, и хлестал нас вениками дед единолично, пo-очереди, азартно, со знанием дела. И порой терпежу не было – так и хотелось выскользнуть из-под жгучего веника, свалиться с полка в прохладу. Но у деда не вырвешься – любое дерганье телом он останавливал встречным потягом веника. Жар и частое хлобыстание расслабили тело до бессильной дрожи – я едва сполз с полка и кое-как проковылял в предбанник. Паша приподнял голову, давая мне место у стенки.
– Засек, – слабо пожаловался он, – горю весь…
Я не ответил, рухнув на полусухое разнотравье.
Дед еще ублажался пареньем, еще ахал и кряхтел, но уже не вскрикивал, не бранил сам себя за сумасбродство…
– Неделю тебя, сынок, не видела и тут не посидишь дома. – Матушка глядела, как я, торопясь, дохлебывал из чашки пустые щи на капустных листах, подбеленные молоком. – Рано тебе еще по вечеркам ходить, побыл бы с нами.
– Причем тут вечерки, маманя, я к ребятам…
Дед шуршал в горнице одеждой, отозвался как-то виновато:
– Я, пожалуй, себе схожу Прокопку попроведать…
Шалая догадка потянула озорные мысли: уж я-то знал, к какому Прокопке начесывался дед. Да и матушка скорее всего догадывалась.
– Меня одну оставляете? – В голосе ее, однако, не было печали или жалости. Скорее, скрытая гордость за нас угадывалась в нем. – Я тогда тоже пойду к бабам ворожить…
В избе было жарковато. Пришлось и пиджак сбросить, определить на вешалку среди девчоночьих платков. Один я был такой счастливчик: остальные ребята верхнюю одежку, кто какую имел, прямо на рубаху надевали. Чуть наряднее были девчата – почти все в цветастых платьях, хотя и простеньких, но не изношенных до блеклости.
