Все громче грохочут кожаные барабаны – по легенде, в войске Язида их рев заглушал воззвания сподвижников внука Пророка, так что воины не знали, на кого поднимают руку. Процессия свивается в кольцо, делает три витка. Вместе с нею скручивается и само время. Каждый момент длится вечно, но не успеешь перевести дыхание – и все закончилось. Ряды смешались, столпились в центре. Дети весело трясут плетками, мужчины достают сигареты. Палатку поднимают над толпой, возвращающейся в селение.
– Держите, фотографируйте! – Охрана отвлеклась, и небритый дед быстро протягивает нам камеры.
Мужчины снимают шапки перед расписным ковчегом, женщины касаются его отрезами материи и деньгами, которые тут же опускают в ящик для садака. Посреди палатки Касема среди окровавленных фигур блестит чистое зеркало. Верующие в простых просторных одеждах проходят снизу, отражаются в нем. Кажется, будто мученики и ныне живущие сливаются воедино, растворяются друг в друге, и сотни ударов в грудь звучат как биение огромного сердца, единого на всех шиитов – и прошлых, и будущих.
У Алипаши яркий румянец и редкие юношеские бакенбарды. У него странная манера говорить, и он неважно учится в школе. Но сегодня – его день. Алипаша ведет ватагу детей на мавлид. Ребятишки в борцовских куртках и повязках с арабскими надписями смеются, горланят речовки о героях Ашуры и проклинают Язида, сравнивая его с террористами. По трубе в центре дороги журчит вода. Над советским памятником погибшим на войне полощется черно-красный транспарант: «Никогда, клянусь Аллахом, мы не забудем Хусейна, и это – наш завет». Дети бегут, приплясывая, во двор, где будут бить себя цепями по обнаженной спине.
Обряды поминовения начинаются задолго до Ашуры. В Дербенте сразу после Курбан-байрама наступает долгий Мешкал (от азербайджанского слова, означающего «факел»). Мальчишки собираются вечерами у огня, бьют себя в грудь и вспоминают погибших при Кербеле. Но важнейшие церемонии происходят в последние десять дней. Вечерами в мечетях проходят собрания – меджлисы. Каждое посвящено отдельному эпизоду трагедии. Верующие молятся, поминают Пророка, двенадцать имамов и знаменитых алимов. Затем ахунд – глава общины – читает проповедь. Иногда он делает паузу, и чтецы исполняют мерсия – стихи о страданиях мучеников.
В дербентских магалах шествуют процессии с алямами – черными знаменами, увенчанными знаком ладони. Женщины привязывают к ним платки – считается, что они обретают силу исцелять недуги и исполнять желания. Следом идут зинжир-дюган с цепями и синя-дюган – ударяющие себя ладонью в грудь. Эти церемонии организуют люди, давшие обет – назир в честь исполнения Аллахом их сокровенного желания. В Мискиндже обряды малолюднее, но они не менее искренны.
Рогатый бараний череп на высоком столбе оглядывает двор пустыми глазницами. На стенах – связки бараньих ножек вперемешку с красным перцем. Из самовара валит дым. Счастливый Алипаша читает по-азербайджански сильным, неожиданно красивым голосом ритмичные мерсия, похожие на госпел. Женщины отставляют поварешки и вслушиваются. Мальчики в такт словам опускают на спины звенящие цепи. Справа – слева, справа – слева…
Но вот уже старшие разливают чай. Ребята заворачивают зинджили в черные налобные повязки и рассаживаются вокруг скатерти с финиками, конфетами и шурвой. К концу пиршества за окном уже кромешная тьма. Дети стайкой бегут в мечеть. Им на смену вершить обряд самобичевания приходят взрослые мужчины.
– Счастье Алипаши, что есть такие церемонии, – вполголоса говорит мне хозяин дома. – Раньше он вел себя странно – ругался, кидался камнями. Теперь чувствует себя нужным. Может, и выйдет из него толк…
Мы идем к мечети. Издалека доносятся обрывки песен Алипаши. Его звонкий голос ведет вперед, не дает нам заблудиться на темных улицах.