Через неделю после несостоявшейся кончины мы пьем чай в Светиной квартире. Хозяйка, еще не до конца пришедшая в себя, кажется особенно хрупкой. Вечная сигарета в руках, татушка на предплечье. Такими бывают девочки-подростки. Невозможно представить, что передо мной дама в летах, которые принято называть солидными, с длинным шлейфом заслуг, привычек, воспоминаний, друзей и недоброжелателей. Именно в этих противоречиях и несоразмерности самой себе кроется секрет ее родства с Дагестаном, их злобных ссор и непрекращающегося романа. А значит, в маленькой квартире Светы, где рабочее место оборудовано на балконе-переростке, я ближе всего к разгадке этой удивительной республики. Найти ее невозможно, но пытаться необходимо, и я задаю вопрос за вопросом, пытаясь зайти сразу со всех сторон, разрушить мифы и найти в их осколках частицу правды.
Женское обрезание – это нависший надо мной кошмар. Похожее было, когда Амина Сапрыкина взорвала шейха Саида-афанди Чиркейского. Я к тому времени написала кучу статей, получила уже какие-то награды, а мне названивали только из-за старой крохотной рецензии на спектакль «Ведьма» по Куприну, где будущая смертница играла главную роль. Все решили, что раз я о ней писала, значит – большой спец по шахидкам, шейхам и Чиркею. Пришлось действительно разбираться, что там и как. Сейчас ситуация повторяется. Для журналиста это страшная участь. Как для писателя – остаться автором единственного эротического рассказика, написанного из озорства и для своих.
Я так не разделяю. Просто есть темы, которые мне интересны. Однажды я поняла, что, хотя здесь родилась и прожила большую часть своей дурацкой жизни, не знаю о горном Дагестане ничего. Горцы представлялись мне дикими племенами, которые сидят на уступах, неодобрительно зырят вниз и время от времени сваливаются на наши бедные городские головы. Я отправилась к ним – и немедленно влюбилась, как всегда влюбляюсь в то, о чем пишу. В самобытность, в говор, в образы. Меня даже бежтинские туалеты восхитили – над речкой, с большими щелями, сквозь которые свистел ветер. Скорее храм, чем сортир! Неловко было справлять там нужду.
Страшно захотелось эту культуру пощупать, понять. Я и полезла. Что же касается критики… Конечно, меня многое бесит, да и я сама как шестеренка совсем иного механизма бешу сильнее, чем следует. Я всегда наезжала на наших. Смотри, я машинально, но называю их «нашими». Да и сама я вполне даг. Когда злюсь – точно.
Да постоянно! За лень, недостаточную глубину, торопливость, вспыльчивость… Еще за малодушие, но это случается редко – так боюсь струсить, что лезу в драку раньше чем надо. За идиотский подростковый протест. Часто я делаю не то, что хочу, а то, к чему вынуждает привычка к сопротивлению. Иду по улице, нащупала в кармане пачку сигарет. Сразу мелькнула мысль: «Если достать, будут пялиться. Один скажет о вреде курения, другой поцокает языком». Но как только я поймала себя на ней, сразу решила – теперь уж точно закурю. А это неправильно.
Я злюсь, что характер и обстоятельства это навязывают. Мне нравится другое – писать, разглядывать и приставать к людям с вопросами. Когда ты журналист, они вынуждены отвечать, а не посылать тебя к чертовой матери. Ну и провокации, как без них! Нельзя же постоянно гладить по башке и говорить, какие они красавчики. Далеко не красавчики во многих отношениях. А в других – молодцы. Недавно гостья замерзла – рядом было трое мужиков, ее коллег, а куртку с себя снял и протянул ей наш, хотя он вообще никаким боком, он водитель. А сам остался в майке. И для меня это было естественно, привычно – женщина же замерзает. Я бы удивилась, если б дагестанец поступил иначе.
И вот при всем этом внутреннем родстве есть то, что я ненавижу и никогда не приму. В частности, попытки загнать меня в какие-то рамки, приучить к тому, что «у нас в Дагестане так принято». Але, народ, это у вас так принято, не у меня! Приходится что-то вытворять, чтоб показать: я – не из их песочницы. Я татуировку еще и поэтому сделала – чтобы не тратили силы, а сразу понимали, я – конченая. Помогло. Что бы я ни отчебучила, она это объясняла.