– Что КамАЗы передаются от отца к сыну – это байки, – говорит чумазый водитель, копающийся в брюхе железного друга. – Но четверть сельчан у нас действительно работает водителями. И не только у нас. Еще в Манасе и Каякенте.
В 1967 году селение перенесли на новое место из-за строительства гигантского Чиркейского водохранилища. Сады и пашни ушли под воду, зато рядом пролегла автомобильная трасса, что и предопределило непростую судьбу жителей.
– Такую работу и врагу не пожелаешь, – откровенничает чиркеец, упорно отказывающийся назвать свое имя. – Несколько суток подряд за баранкой, аварии, полиция, теперь еще и «Платон». Из-за него водителей здорово поубавится. Хуже всего работать по старинке, на КамАЗах. Жара, скорость шестьдесят километров в час. Молодость губишь на такой каторге. Поэтому, как деньги заведутся, сразу фуру покупаем. Сперва голову, потом прицеп. Благо, хотя село и большое, все друг другу родственники. Помогут, если надо. Но и на фурах с каждым годом меньше ездят. Соседи выращивают овощи и абрикосы, работают в городах. А умные люди поднакопили на перевозках и посылают детей учиться богословию. У нас – духовное село, от шейха нашего Саида-афанди Чиркейского баракат пришел. Видишь, какое медресе большое! Аллах помогает. Владельцы фур помогают. Эпоха КамАЗов закончилась, теперь время алимов.
В окна башни вливались облака. Льнули к стене, отодвигали занавеску, тянули внутрь холодные трепещущие щупальца. Над белой дымкой высилась только крыша, похожая на трубу тонущего корабля. Мы стояли на ней и смотрели, как в глубинах исчезают дома и целые улицы. Одно за другим уходили на дно резные надгробия Средних веков и узорчатые уличные кенотафы с именами погибших в Отечественной войне. Скрылось из глаз кубачинское «метро» – узкий, обложенный камнем проход между старинными домами, где нет-нет да и проглянет, словно клочок ясного неба, след ярко-голубой краски, которой некогда светилось все село.
– Бывает, такое облако не уходит неделю, а то и месяц, – услышал я за спиной. – Когда рассеивается, глядишь – старый дом пропал, а то и не один. Словно туманом унесло…
Дымка перехлестывает через край. Я рефлекторно набираю полную грудь воздуха и сразу понимаю, как это глупо. Исчезнет Кубачи, знаменитый аул ювелиров, навсегда затеряются в тумане соседские кузнецы и дальние горшечники, забудутся все истории этих мест, а люди все равно будут дышать и радоваться жизни. Вот и сейчас сквозь облако прорываются звуки праздничной лезгинки. Девушка из Баку и парень из Махачкалы приехали на три дня, чтобы отпраздновать свадьбу на родине предков. Ведь даже если еще твой дед навсегда покинул родной аул, ты остаешься кубачинцем. Название села превратилось в национальность, и, куда бы ни завела судьба выходца отсюда, спутницу жизни он ищет только среди своего народа. Поговаривают даже, что знаменитый местный писатель Ахметхан Абу-Бакар познакомился с будущей женой, случайно наступив ей в Москве на ногу, после чего с удивлением услышал выразительную фразу на кубачинском. А пару сотен лет назад все было еще серьезнее – женщинам под страхом штрафа запрещалось пересекать границу селения.