– Странно, что кубачинцы не оставили записанной истории своего селения. Они не были неграмотными – находят много книг, переписанных в Кубачи. Просто жили закрыто, отдельно от других. Даже в XIX веке их редко посещали путешественники, хотя очень туда стремились – кавказцы называли кубачинцев франками, потомками европейцев. Ходили слухи, что они – христиане. Это оказалось сказками. Кубачинцы уже много веков мусульмане и говорят на диалекте даргинского языка. И все равно они другие. Искусство Кубачи занимает особое место в Дагестане. Оно возникает вдруг, без предыстории, сразу на высшей ступени развития. И оставляет одни вопросы. Кто разрушил крепость? Куда делись надгробия XVI–XVII веков? Могильных плит постарше много, а потом за двести лет – считаные единицы. Наконец, как мастера попали в столь отдаленный район? Почему не поселились в Баку или Шемахе, где могли безбедно жить с такими роскошными каменными рельефами? А занесло их вместо этого в маленькое селение с плохими дорогами, куда и сейчас добраться непросто…
Облака пришли в движение. Они дышали, словно живые. В просветах с внезапной четкостью мелькали сгоревшие сакли и старенькая школа, богатые дома советских ювелиров и кладбище с покосившимися плитами. Я знал – даже если дымка полностью развеется и правда будет видна любому, люди все равно зажмурят глаза и продолжат яростно спорить о прошлом, ища в нем опору, которой лишены в зыбком настоящем. Говорят, однажды в сильный туман в Кубачи приехал КамАЗ из центральной России. На следующее утро небо прояснилось. Водитель увидел дорогу, по которой еще вчера спокойно поднимался, и не смог спуститься вниз. Потому что извилист и грязен путь в древний аул, и пропасть по обеим сторонам его…
Под вечер второго дня свадьбы на годекане начались танцы. Плясали все – ловкие торговцы и городские художники, одинаковые братья главы сельсовета и дочь Манабы, так же, как и мать, разрывающаяся между Грузией и Дагестаном. Невеста по обычаю танцевала с пригоршнями купюр, а жениха подбрасывали так, что чуть не пробили крышу. Даже седой Гаджи-Омар отбросил трость и закружился с незнакомкой в вальсе. Музыканты наяривали на синтезаторах то лезгинку, то старые советские мотивы, а когда свет внезапно погас, вступили давно ждавшие очереди зурнач и барабанщик.
Затем из клубящегося тумана выскочили ряженые-пялтары. Писклявые измененные голоса, плетки, войлочные маски с огромными чубами – даже родичам узнать их не проще, чем древних батирте. Старинная, от предков доставшаяся кольчуга весом в десятки килограммов перепоясана армейским ремнем с латунной звездой. Разные страны и времена смешались. Они хохотали друг над другом, шумно хлопали по плечам, подыскивали невест-кубачинок из далеких краев. И только старик в папахе на гордо поднятой голове тихонько вышел из обители всеобщего веселья, сделал дюжину шагов – и растаял в облаках.
Посреди автотрассы гордо стоял человек в маске с красным носом, седой бородой и козлиными рогами. Как заправский регулировщик, он останавливал суковатой палкой машины и стрелял у водителей сотенные купюры. Километрах в пятидесяти от него, высоко в горах, шумела свадьба. Внезапно на нее ворвались трое незваных гостей в старых потрепанных кольчугах. Попадавшихся на пути они хлестали плетками, но это никого не пугало, скорее веселило. А далеко внизу, у самого моря, дети сидели в дербентских дворах вокруг костров и хором оплакивали внука пророка Мухаммеда, словно его убили только вчера…
Невероятная смесь культур породила в Дагестане множество обрядов и праздников. Они придавали ему своеобразие – и в то же время связывали со всем миром. Костры Новруза напоминали о Персии, братья-близнецы февральских представлений с масками гремели в Германии, а колядование лакцев и кумыков удивительно походило на русские святки, воспетые Жуковским. Сравнивая традиции столь отдаленных народов, ясно понимаешь, что все мы – родственники и корни у нас единые. Нынешние козлобородые дагестанские клоуны – прямые наследники шута короля Лира.
Праздники могли потеснить, хоть и ненадолго, саму смерть. В селении Талух Чародинского района рассказывают, как однажды в канун Курбан-байрама умер сын Шамсудина, одного из самых уважаемых жителей аула. В день такого горя соседям веселиться нельзя. А в крохотном селе все – соседи. И отец, чтобы не испортить друзьям праздник, скрыл смерть ребенка. Дом его славился гостеприимством, от поздравлявших не было отбоя. Шамсудин накрыл длинный стол. Он сам обслуживал гостей, а жена держала мертвого младенца под покрывалом и с улыбкой отвечала на поздравления. Она понимала – несмотря ни на что, нельзя лишать людей радости.
Во времена СССР праздники «осовечивались»: – рогатый дух леса награждал отличившихся бригадиров, на празднике весны в Ахты шествовали в национальных костюмах советские народы, а обряд богини-матери Кару в Касумкенте превратился в праздник сбора черешни. Тем не менее праздники, хоть и в измененном виде, поддерживались государством и изучались учеными.