Он стал ходить по комнате большими шагами, но тотчас остановился, едва Брыков, начав свой рассказ, сказал:
– Я прежде всего должен извиниться в обмане.
– Что вы не крепостной и не музыкант? – быстро перебил его Грузинов.
– Да! Я – Брыков, бывший офицер Нижегородского драгунского полка, которого государь вычеркнул из списков за смертью! – И Семен Павлович рассказал все: и о своей невесте, и о брате, и попытке отравления, о ложном известии о смерти, о резолюции государя и полном разорении.
Грузинов стоял перед ним, и по лицу было видно, как искренне он сочувствовал Брыкову.
– Удивительное приключение! – задумчиво сказал он. – Невероятное!
Брыков встал со стула.
– Я слышал о нашем значении при государе. Молю вас, примите во мне участие, замолвите свое слово!
Грузинов остановил его движением руки и покачал головой.
– Годом раньше это было, – сказал он с горькой усмешкой, – а теперь я недалек от опалы. Под меня подкапывается всякий… – Он опустил голову, но потом быстро поднял ее и с ободряющей улыбкой взглянул на Брыкова. – Но я вам все‑таки помогу! Я извещу вас, когда и как просить самого царя. Это – все, что я могу. А пока вам надо сходить к графу Кутайсову. Это прекрасный человек, а я скажу ему о вас.
Брыков поклонился.
– Дело в том, что по виду крепостного вам жить нельзя. Чулков живо узнает правду, и тогда вы пропали. Надо предупредить его! Вы пойдете к Кутайсову, он направит вас к Палену – и все уладится. К графу идите завтра же, прямо на дом. Он здесь живет. Идите утром, часов в десять!..
– Чем я отблагодарю вас! – с жаром сказал Брыков, горячо пожимая руку Грузинова.
– Э, полноте! Оставьте адрес, чтобы я мог оповестить вас!
Брыков написал свой адрес и радостный направился домой.
Переходя площадь, он увидел государя. Последний ехал верхом, жадно высасывая сок апельсина. Рядом с ним ехал Пален, немного позади адъютант Лопухин.
«И в руках этого человека моя жизнь, имущество и любовь», – подумал Брыков, быстро преклоняя свои колени.
Он вернулся домой. Сидор встретил его и сказал:
– Опять был этот квартальный и опять я ему рубль дал.
– Почему?
– Ждать хотел, а потом меня в часть вести.
– Но за что же?
– А просто ваши рубли приглянулись, – сказал Иван, – им покажи только! Кушать прикажете?
– Давай!
Брыков сел есть и за едой стал расспрашивать Ивана о Башилове.
– Чего! – говорил Иван. – Господин самый хороший! Кабы у нас деньги были. А то надеть нечего. Ведь как заведутся какие, сейчас в карты, а начальство – на гауптвахту! Так и живет: месяц дома, месяц там!
Брыков улыбнулся.
– А сходить к нему можно?
– Отчего нельзя? У Адмиралтейства они завсегда сидят. К ним пущают!
– Завтра же к нему схожу, – сказал Брыков.
Он лег спать, а проснувшись, сел писать письмо. Он писал Ермолину о своих делах: о дороге, встрече с Грузиновым, о своих двух днях в столице и о начале хлопот. Потом он стал писать Маше, моля ее о терпении и описывая свою любовь. Ее образ вставал у него перед глазами как живой. Ему сделалось невыносимо грустно. В пустой комнате было неприятно, оплывшая свеча горела трепетным светом, за перегородкой мирно храпели денщик и Сидор.
– Брат, брат! Что я тебе сделал? – с укором произнес Брыков, и у него невольно выступили на глазах слезы.
Едва Семен Павлович проснулся на другой день, как Сидор тотчас сказал ему:
– Аспид‑то этот уже тут!
– Какой аспид?
– А квартальный!«Хочу, – говорит, – на этого крепостного поглядеть».
Брыков нахмурился, но тотчас же вспомнил, сколько неприятностей может сделать ему этот квартальный, и, быстро одевшись, вышел на другую половину избы.
Квартальный, в коротеньком мундире с невероятно высоким воротником, в ботфортах и кожаной треуголке, маленький, толстый, с заплывшим лицом, сидел развалившись на лавке и говорил денщику Ивану:
– Кабы твой барин был не военный, а, так сказать, по примеру прочих, так мы за этот самый картеж из него веревку свили бы, потому что…
Но тут вошел Брыков, и квартальный оборвал свою речь. В Семене Павловиче сразу чувствовался барин, и квартальный быстро поднялся, увидев его, но потом вспомнил, что перед ним крепостной, и обозлился.
– Ты это что же! – закричал он. – Порядков не знаешь? Приехал, да вместо того, чтобы в квартал явиться, нас ходить заставляешь? А? Что за птица?
Брыков вспыхнул и забылся при виде такой наглости.
– Хам! – закричал он. – Да я тебя велю плетьми отстегать! С кем ты говоришь?
Квартальный отшатнулся и вытянулся в струнку.
– Я, ваше бла… го… – начал он и тотчас одумался. По его жирному лицу скользнула лукавая усмешка, он вдруг принял небрежную позу и заговорил: – Эге – ге! Что‑то удивительно нынче крепостные говорят! Совсем будто и господа!
Брыков изменился в лице, а Сидор хлопотливо заговорил:
– Ну что, ваше благородие, еще выдумали! Он – известный музыкант, у барина в почете, вот и избаловался!
– Ты мне глаз не отводи! – сказал, ухмыляясь, квартальный. – Знаем мы эти побасенки! Идем‑ка лучше, музыкант, в квартал. Там дознаемся, каков ты есть крепостной.
Семен Павлович обмер, но быстро нашелся:
