– Его знать надо! – убежденно сказал Башилов. – Отчего гатчинцы за него хоть на смерть? Оттого, что знают! А питерские белоручки, понятно не любят его. Им не по душе такая строгость!
– Тсс! – крикнула Виола. – Пить, любить и счастье пытать, а об этих материях – ни слова!
– И то! – захохотал Башилов. – То ли дело экарте! Господа, я закладываю пятьдесят рублей!
– По банку! – сказал Греков, подходя к столу. Игра началась.
Брыков не принимал участия в игре и думал о той минуте, когда он вернется в Москву, увидит своих друзей и… Машу. Его лицо вспыхивало, губы улыбались.
– Барин! К вам! – испуганно сказал Сидор, подходя к Брыкову.
Семен Павлович невольно побледнел и вышел в сени. Там стоял фельдъегерь.
– От его превосходительства! – сказал он, подавая Брыкову пакет.
Семен Павлович поспешно вскрыл его. Там оказались: патент на чин майора, рескрипт государя и письмо Обрезкова, в котором он поздравлял Брыкова с царской милостью и прибавлял, что указ об отставке будет завтра и что ему было бы полезнее завтра же и оставить столицу. Брыков кивнул головой, решив, что так и сделает, и спросил своего слугу:
– Сидор, когда будут лошади?
– К пяти утра!
– Отлично!
Семен Павлович вернулся к гостям. Виола подошла к нему и сказала:
– Мы все тебя до заставы проводим. Тройки заказаны!
Ермолин крепким сном спал у себя после обеда, как вдруг услышал шум и топот в сенях и, не успев очнуться, очутился в чьих‑то объятьях.
– Пусти! Кто это? Оставь! – заговорил он отбиваясь.
– Узнай! Узнай! – со смехом говорил кто‑то.
Ермолин вывернулся из объятий, взглянул на гостя и радостно закричал:
– Брыков! Семен!
– Я! Я! Живой и не покойник, и притом майор в отставке! Вот!
– Что ты? Как? Видел государя?
– Постой! Вот разденусь и все тебе по порядку расскажу!
– Федор! – закричал на всю квартиру Ермолин. – Самовар и закуску!
На Брыкова сразу пахнуло родным, московским. Раздевшись, накинув на себя хозяйский халат и закурив трубку, он сидел у топившейся печки, против Ермолина. На столе кипел пузатый самовар, стояли бутылки, разная снедь, и вся атмосфера комнаты была проникнута каким‑то особым московским благодушием.
– Ну, ну, рассказывай! – торопил Ермолин приятеля. – Все с самого начала!
Семен Павлович начал свою повесть с первого дня приезда. Ермолин слушал его, почти переживая все его ощущения. При рассказе о Башилове он смеялся и повторял: «Вот бестия!», а при сообщении о Виоле растрогался.
– Сюда бы ее, к нам! – сказал он. – Мы ее здесь на руках носили бы!
Наконец Брыков кончил и проговорил:
– Вот и все! И я снова тут! Завтра по начальству пойду! Ну, а здесь что? Маша что?
Ермолин вздохнул и махнул рукой.
– И не спрашивай! Я недели две оттуда вестей не имею, судя по всему, хорошего мало. Мучают ее вовсю. Я писал ей, что, ежели беда, пусть или бежит, или за мной шлет, да вот не пишет. А только тошно ей. Дворню твою так‑то лупят… держись только! Оброк на всех твой братец увеличил, лютует!
– Ну, я его укрощу, – глухо сказал Семен Павлович.
– Не грех! Опять объявлялся ко мне какой‑то негодяй Воронов, – сказал Ермолин, – вида самого гнусного. Говорит, служил сперва по сиротскому суду, а ныне в полиции. На дочери пристава женился.
– Ну?
– Так говорил, что Дмитрий уговаривал его на тебя донос писать, а он будто бы уклонился. Просил не забыть этой услуги в случае чего. Так и сказал!
– А ты что?
– Что? Велел ему рюмку водки подать и рубль дал. Взял он и ушел.
– Я завтра же от правлюсь в свой полк и в палату, а там и в Брыково!
– И я с тобою!
– Отлично! Я еще хочу исправника позвать.
– Вот‑то сюрприз ему! Ха – ха – ха!
Брыков невольно улыбнулся.
Была уже глубокая полночь, когда они разошлись по, своим постелям.
– Сидор! – крикнул утром Брыков. На его крик вошел слуга Ермолина.
– Сидора Карпыча нетути! – сказал он.
– Где он?
– Ушли к Иверской молебен служить. Коли что услужить, я могу – с!
– Ну, услужай! Давай мыться!
Брыков в полчаса оделся и вышел на улицу. Из дома он прямо направился в казармы. Его сердце невольно забилось, когда он увидел давно знакомые унылые постройки.
– Брыков! Семен Брыков! – пронеслось по казармам, и Семен Павлович не дошел еще до офицерской комнаты, как был окружен прежними своими сослуживцами.
Все старались скорее обнять его, пожать ему руку, сказать ласковое слово. Брыков был растроган.
– Господа! Голубчики! – говорил он и наконец радостно крикнул: – Братцы, приходите сегодня вечером к Ермолину на жженку!
Все ответили радостным согласием.
Семен Павлович из казарм направился к шефу полка.
– А, голубчик! – радостно приветствовал его толстый Авдеев. – Рад, рад! Мне Ермолин рассказывал! Ну, ты теперь братца своего допеки. Покажи ему!
– Ну его! – махнул рукой Брыков.
– Расскажи же мне, как с царем говорил!
Брыков чуть не в десятый раз передал о свидании с императором.
Авдеев пыхтел и качал головой, потом широко перекрестился.
– Милостив и справедлив! А меня ты прости! – сказал он. – Не мог я ничего сделать. Знаешь, закон!
